Эмиль Бернар – Поль Сезанн, его неизданные письма и воспоминания о нем (страница 9)

Итак вот мой совершенно определенный взгляд: зрительное ощущение зарождается в нашем органе зрения; он разделяет на свет, полутон и четверть тона те планы, которые на самом деле представляются посредством цветовых ощущений (свет в сущности не существенен в живописи).

Неизбежно, пока вы будете идти от черного к белому, принимая первую из этих абстракций за точку опоры для глаза и головы, вы блуждаете и не достигните того, чтобы вполне овладеть передачей натуры. Во время этого периода (я невольно повторяюсь) мы обращаемся к восхитительным произведениям, которые передали нам века, мы в них находим поддержку и ободрение, как пловец хватается за доску. Все, что вы говорите в вашем последнем письме, очень верно. Надеюсь, что скоро увидимся.

Я хочу, насколько смогу, ответить на главные пункты вашего письма, и я прошу вас принять… и проч. Желая счастливого года, жму крепко вам руку, мой дорогой собрат.

Мы решили покинуть Неаполь и ехать морем через Марсель, чтобы повидать Сезанна. Мы часто говорили об этом раньше, и наше желание заехать к нему усиливало то обстоятельство, что это свидание могло быть последним, так как болезнь, казалось, сильно отягощала его, и особенно лето становилось для него невыносимым, вызывая нервные расстройства, на которые он сам очень жаловался.

Итак, мы вышли в море в один прекрасный день в конце марта, на громадном пароходе, шедшем из Греции с тысячами пассажиров. До вечера была прекрасная погода, но когда мы огибали Корсику, вдруг налетел сильнейший мистраль, и нам пришлось провести опасную и ужасную ночь. Когда мы были уже около Марселя, светило солнце, но ветер дул с такой силой, что можно было различить только некоторые возвышенности. Все остальное исчезало в вихре самума. Над нашими головами канаты пели как трубы органа. Мы не могли войти в порт и высадились на шлюпке в Эстаке. Путешествие было так тяжко, что я должен был отложить на другой день мой визит к Сезанну. Через день я отправился туда и прибыль в Экс ранним утром. Я хотел захватить его врасплох в загородной мастерской.

Казалось, он был счастлив меня видеть, и показал мне свои последние работы. Я с удовольствием увидел на стене его мастерской мой этюд пейзажа, который я сделал год тому назад из окна нижней комнаты, изображающей прекрасный вид Экса. Черепа висели на стене недоконченные. Он показал мне нагих женщин, прошлогоднюю картину, не очень подвинувшуюся вперед, несмотря на упорный труд. Многие позы были изменены, цвет уплотнился, благодаря многим слоям красок. Он осведомился о моей семье и затем сказал:

«Поль и жена здесь. Не правда ли, вы завтракаете с нами?»

Он, казалось, был очень счастлив представить меня своему сыну, о котором отзывался всегда с большой похвалой.

«Он обладает всем тем, чего мне недостает; это необычайный человек».

Мы отправились на улицу Булегон. Мадам Бремон была занята приготовлением завтрака. Я был представлен Полю Сезанну-сыну, и мадам Сезанн. Завтрак быль очень веселый. Сезанн был разговорчив. Видеть своего сына было для него радостью. Каждую минуту он наблюдал за ним и восклицал: «Поль, ты гениальный человек».

К часу дня подъехал экипаж и мадам Бремон доложила, что это извозчик, чтобы ехать на «мотив».

«Я устал немного», – сказал Сезанн, «и заказал экипаж но, так как вы здесь, спешить некуда».

Он велел извозчику подождать. Затем, после того как завтрак был окончен, он дал приказание отпустить извозчика, так как он вдруг решил ехать в Марсель повидать остальных членов семьи. Мы направились к трамваю, в котором в продолжении двух часов в страшной жаре мы весело беседовали.

Я быть очарован сияющим видом Сезанна, его здоровьем и живым интересом в беседе. Он говорил о Пюже:

«Я понимаю, в Пюже чувствуется мистраль; это мистраль дает движение мрамору».

Такую мысль внушил ему ветер, дувший в этот день.

«Уже давно я не ездил в Марсель. Вечно за работой, но я хочу туда поехать повидать мадам Бернар».

Меня беспокоила эта поездка из-а его здоровья. Путешествие могло его сильно утомить. Но он непременно хотел ехать. Мы прибыли в Марсель довольно поздно. Он поцеловать руку у моей жены, а детей взял на колени и нежно ласкал их. Когда пришло время идти на поезд в Париж, он непременно хотел проводить нас до вокзала. Его сын любезно взялся вести детей, а сам он, хлопоча обо всем, проводил нас до вагона. Свисток прервал наш разговор, и я почувствовал глубокую грусть. Последнее пожатие рук, и я оставил моего учителя и его сына на платформе вокзала Марселя. Это было наше последнее прощание.

Вот еще отрывки нескольких писем, полученных мною после моего второго путешествия в Экс.

(без числа)

Дорогой Бернар,

Я отвечаю кратко на некоторые положения вашего последнего письма. Как вы мне пишите, я думаю, что действительно сделал некоторые успехи в последних этюдах, которые вы у меня увидали. Иногда тяжело сознавать, что двигаешься вперед в понимании природы с точки зрения картины, что развиваешь средства выражения, а рядом идет старость с ее физической слабостью.

Если официальные салоны так слабы, то причина этому в том, что они применяют более или менее разнообразные приемы.

Гораздо было бы лучше проявить больше личного переживания, наблюдательности и характера.

Лувр – это книга, по которой мы учимся читать. Мы, однако, не должны довольствоваться только прекрасными выводами наших знаменитых предшественников. Уйдем от них, чтобы изучать прекрасную природу, постараемся освободить от них наш дух и выразить себя, следуя своему личному темпераменту. Время и размышление умеряют мало-помалу впечатление от виденного, и наконец к нам приходить понимание. «Дождливое время не позволяет мне осуществить в работе на воздухе мои теории, несомненно справедливые. Но настойчивость ведет нас к пониманию натуры в комнате, так же, как и к пониманию всего остального. Остатки старого миросозерцания только затемняют наш ум, который нуждается в постоянном подстегивании. Вы меня поймете лучше, когда мы увидимся. Изучение изменяет наше зрение до такой степени, что скромный и колоссальный Писсаро себя считает правым в своих анархических теориях.» «Обращайте внимание на рисунок, но помните: рефлекс все окутывает, и посредством совокупности рефлексов свет даст покров всему» [Сезанн здесь подтверждает ту мысль, которую я ему высказал в Эксе, и которая его очень поразила].

Экс, 23 октября 1905 г.

Мой дорогой Бернар,

Мне дороги вдвойне ваши письма, во-первых, чисто эгоистически, потому что получение их меня отвлекает от той монотонности, которую порождать беспредельное преследование одной и единственной цели, что меня доводит в моменты физической усталости до какого-то умственного истощения, во-вторых ваши письма мне дают возможность снова поговорить с вами, правда немного слишком, об упорстве, с каким я преследую передачу той части природы, которая, попадая под наш взор, дает нам картину. И так, тема для развития такова: каков бы ни был наш темперамент или мощь перед лицом природы, мы должны уметь передать образ того, что мы видим, забыть все, что было сделано до нас. Это есть, я думаю, то, что даст возможность художнику выразить всю свою личность, большую или маленькую.

А я, старик, почти семидесяти лет, я чувствую недостаток цветовых ощущений, которые дают свет, и от этого не могу покрыть холста и уследить границы предметов, когда точки соприкосновения деликатны. Вот откуда происходит то, что мои картины несовершенны. С другой стороны, планы набегают один на другой, откуда и происходит неоимпрессионистическая оправа – подчеркивание контуров черной чертой, ошибка, с которой надо бороться изо всех сил. Сама природа, если в нее хорошо вглядываться, указывает средства достижения цели. Я хорошо помню, что вы были в Т., но мне так трудно устроиться у самого себя, что я должен всецело отдать себя в распоряжение моей семьи в этих случаях; семья же, ища своих удобств, немного забывает обо мне. Такова жизнь. В моем возрасте, я должен был бы иметь больше опыта и пользоваться им только для общего блага. Я вам должен объяснить истину в живописи, и я вам ее объясню.

Экс, 21 сентября 1906 г.

Мой дорогой Бернар,

Я нахожусь в таком тяжелом состоянии духа от сильных нервных потрясений, что каждый момент боюсь, что мой слабый рассудок их не выдержит. После страшной жары, которую мы только что перенесли, наступила более умеренная температура и внесла в наш дух некоторый покой. Давно пора. Мне кажется, что я чувствую себя лучше, и что я вернее разбираюсь в работе. Достигну ли я когда-нибудь цели, так сильно желаемой, и так долго преследуемой? Я хочу этого; но цель не достигнута, и смутное состояние болезненности будет владеть мной, пока не придет конец, или пока я не сделаю вещь, более совершенную, чем прежде, и тем самым не подтвержу правоту моих теорий. Главная трудность заключается в том, чтобы суметь доказать то, что думаешь. Итак, я продолжаю изучение.

Я снова перечел ваше письмо и вижу, что отвечаю всегда невпопад. Прошу вас извинить меня за это. Причина этому моя вечная забота о цели моих исканий. Я учусь всегда на природе, им кажется, что я медленно подвигаюсь вперед. Мне хотелось бы, чтобы вы были со мной, потому что одиночество всегда тяготить меня. Но я стар и болен, и я поклялся умереть с кистью в руках скорее, чем погрузиться в слабоумие, которое угрожает старикам, если они позволят своим чувствам подчиниться скотским страстям. Если когда-нибудь я буду иметь удовольствие видеть вас у себя, мы сговоримся лучше. Вы меня извините, что я вечно ворчу к тому же; но я неуклонно ищу логичного развития в том, что мы видим и чувствуем в изучении природы, с тем чтобы вслед за этим привести в исполнение и простыми средствами заставить публику почувствовать то, что чувствуем мы сами и согласиться с нами. Великие, которыми мы восхищаемся, делали только это. «Привет вам от упрямца, который сердечно жмет вам руку