Эмиль Ажар – Страхи царя Соломона (страница 4)

– Что делает ребенок, когда появляется на свет? Начинает кричать. Он кричит, кричит. Так вот, он кричит потому, что вступает в круг «готового платья»… Огорчения, радости, страх, тревога, не говоря уже об отчаянии… Жизнь и… короче, и все остальное… И утешения, и надежды, все, что можно узнать из книг и что называется «воззрения», во множественном числе… это тоже из области «готового платья». Иногда это что-то очень древнее, неизменное, а иногда придумывают что-то новое, в духе времени…

А потом он положил мне руку на плечо утешительным жестом – он часто его делает, потому что иногда худшее, что может случиться с вопросом, это получить на него ответ.

Когда я рассказывал, какими знаками внимания царь Соломон окружал людей, если узнавал, что их забыли, что у них нет никакой радости, что они не получают даже маленьких удовольствий, Чак упорно объяснял мне, что это его способ обращаться с горькими упреками к Тому, чьи дела зияют своим отсутствием. Чак так на этом настаивал, так был привержен своему объяснению, что у меня зародилось подозрение: не возникала ли у него проблема с этим вопросом? Проблема по поводу отсутствия царя Соломона, я имею в виду того, настоящего. Он уверял также, что у хозяина службы «SOS Альтруисты-любители» это проявление его страхов, что он хочет таким образом обратить на себя внимание Бога, как это часто бывает у хороших евреев, и получить взамен несколько лишних лет жизни. Чак уверяет, что те евреи, которые сохранили веру, имеют с Богом личные отношения, как человек с человеком, что они часто спорят с Богом и даже вслух ссорятся с Ним, пытаются вступить с Ним в сделку: мол, я тебе сделаю это, а ты мне взамен дашь то, я буду одаривать всех вокруг, не считая денег, а ты мне взамен даруешь доброе здоровье, долголетие, а потом, может, и еще что-нибудь получше. Кто знает?

Обычно, когда я приходил к какой-нибудь пожилой даме, чтобы узнать, как она себя чувствует, и вручить ей от имени месье Соломона фрукты, цветы и роскошный радиоприемник, который принимает все станции мира, дама начинала волноваться, а иногда даже пугалась, будто происходило нечто сверхъестественное. Тут надо было проявлять большую осторожность и не доставлять чересчур большой радости, потому что именно так мы потеряли месье Ипполита Лабиля, которому месье Соломон передал аттестат на пожизненную ренту и который так разволновался, что тут же умер.

4

Япо-прежнему не знал, почему месье Соломон остановил свой выбор на мне и почему он время от времени продолжает с улыбкой наблюдать за мной, словно у него в голове зреет на мой счет какой-то план. Мне казалось, он относится ко мне по-дружески и доволен, когда я захожу к нему просто так, безо всякого дела, а сколько давали эти наши разговоры, я и выразить не могу. Главное, надо сказать, он успокаивал меня своим примером – раз можно дожить до такого возраста, мне нечего волноваться. Я садился напротив него и постепенно приходил в себя, пока он рассматривал свои марки.

Очень скоро я обнаружил, что месье Соломон, хоть и очень богат, но совершенно одинок. Когда я приходил, он обычно сидел за большим письменным столом филателиста и, зажав в глазу лупу, с явным удовольствием разглядывал марки, будто это настоящие друзья, а также почтовые открытки, эти свидетели прошлого, отправленные со всех концов земли. Это вовсе не были открытки, адресованные лично ему, потому что многие из них были написаны еще в прошлом веке, когда месье Соломон едва успел родиться, но в конце концов они все же попали к нему. Я несколько раз возил его на блошиный рынок и в лавочки старьевщиков, где он их покупал, и хозяева откладывали для него те, что несли личный отпечаток, где люди писали о своих чувствах. Я прочел несколько штук, что было с моей стороны весьма бесцеремонно, потому что месье Соломон их обычно прятал из-за их интимного характера. На одной из них была изображена девушка, одетая по моде начала века, с ней рядом стояли четыре маленьких мальчика в матросках и соломенных канотье, а на обратной стороне было написано: «Дорогой, дорогой, мы думаем о тебе и днем и ночью, поскорее возвращайся, а главное, одевайся потеплее и не забывай про фланелевый пояс. Твоя Мария». Самым странным было то, что, как только месье Соломон прочел эту открытку, он пошел покупать фланелевый пояс. Я ни о чем его не спросил, сделал вид, что ничего не заметил, но у меня мороз пробежал по коже от ощущения его одиночества. У него не было никого и ничего. Открытка была датирована 1914 годом. Не знаю, стал ли месье Соломон носить фланелевый пояс в память об этой Марии или о том парне, которого она любила, или он вообразил, что это она лично о нем так нежно думала, или он повел себя так просто ради нежности. Я тогда еще не знал, что месье Соломон не выносил, когда кого-то забывали, не мог мириться с тем, что есть забытые люди, которые жили, любили, а потом бесследно исчезли, которые в свое время кем-то были и превратились в ничто, в пыль, в б/у – теперь-то я знаю, что он их так называет. И вот против этого забвения он и протестует с самой большой нежностью и с самым страшным гневом, просто с яростью – кажется, это слово употребляют, когда речь идет о библейских персонажах. Иногда у меня создавалось впечатление, что месье Соломон пытается этому забвению воспрепятствовать, взять все, так сказать, в свои руки и больше этого не допускать. Его состояние легко понять, имея в виду, что ему самому грозило вот-вот так же бесследно исчезнуть. Поэтому тогда я не стал его ни о чем расспрашивать, но от тех чувств, которые я тогда испытал, я так и не оправился. И было не только это, но тут вы мне ни за что не поверите, но, может, вас убедит довод, что я не в состоянии придумывать лучше, чем это получается у жизни, которой незачем церемониться и заботиться о том, чтобы ей поверили. Месье Соломон нашел в лавке братьев Дюпен, что в тупике Сент-Бартелеми, старую открытку с фотографией одалиски, которые тогда еще встречались в Алжире, в те годы принадлежавшем французам, а на оборотной стороне открытки были написаны слова любви: «Я не могу жить без тебя, мне тебя не хватает больше всего на свете, в пятницу, в семь, буду стоять под часами на площади Бланш, жду тебя всем сердцем, твоя Фанни». Месье Соломон тут же положил эту открытку себе в карман, потом проверил день и час по своим дорогим швейцарским часам, нахмурил брови и вернулся домой. А в следующую пятницу, в шесть часов тридцать минут велел отвезти его на площадь Бланш. И стал там искать часы, но их не оказалось. Он был явно недоволен и принялся расспрашивать жителей квартала. Наконец нашли консьержку, которая помнила эти часы и сказала, где они находились. Он сразу ушел от нее, чтобы не опоздать, и ровно в семь стоял в указанном месте. Я так и не знаю, делал ли он это, чтобы почтить память исчезнувших любовников или в знак протеста против библейского ветра, который уносит все, как прах, как пыль. Одно несомненно, уверяет Чак, и тут, я думаю, он прав: месье Соломон – человек протестующий, человек, открыто выступающий против. В конце концов я осмелел, и, когда он пошел постоять и положить букет красных роз у фасада здания, указанного в адресе написанной в 1920 году открытки с изображением пожарного, где посылались поцелуи и говорилось о радости вновь увидеться в следующее воскресенье, я дождался, пока он снова не сядет в такси и спросил:

– Месье Соломон, извините за вопрос, но зачем вы это делаете? От этой девчонки уже давно ничего не осталось, так к чему все это?

Он наклонил голову, словно говоря: «Ну конечно, конечно».

– Жан, мальчик мой, разве люди не посещают места, где жили Виктор Гюго, Бальзак, Людовик XIV?

– Но то были очень значительные люди, месье Соломон. Виктор Гюго – это была личность. Естественно, что их помнят и что, думая о них, мы испытываем волнение. Они принадлежат истории.

– Да, все помнят знаменитых людей и никому нет дела до тех, кто никем не был, но любил, надеялся и страдал. Тех, кто при рождении получил наше общее готовое платье и смиренно протаскал его до своего конца. Даже само это выражение «те, кто никем не был» омерзительно и недопустимо. Я отказываюсь его принять и выражаю это теми скромными средствами, которыми располагаю.

Говоря это, он как-то таинственно улыбнулся, поднял голову, и лицо его вдруг стало серьезным. Он крепко сжал в руке трость с лошадиной головой.

– Я делаю это не только ради «девчонки», как вы выразились, но еще и из уважения к этому.

Я ничего не понял. Понятия не имел, что он подразумевает под «этим» и почему «это» вызывает уважение. Сколько бы месье Соломон ни берег почтовые следы давно угасших жизней и истлевших любовных историй, он все равно не мог воскресить тех людей. Быть может, его лично никто никогда не любил и он воспринимал слова «мой дорогой, моя любовь», написанные чернилами, которые тоже почти испарились, как адресованные ему лично, а он нуждался в нежности. Как знать! Позже Чак, когда я рассказывал ему об этих открытках, на которые месье Соломон реагировал, словно это были звонки в службу SOS, полученные, правда, от давно забытых людей, но для него не утратившие своего смысла, так вот, Чак, слушая меня, придумал по этому поводу целую теорию. Он считает, что у моего работодателя проблема с мимолетностью всего сущего, со временем, которое проходит и уносит нас. Поскольку он понимает неизбежность своей судьбы, он выражает протест против диктата времени всеми доступными ему средствами.