Эмиль Ажар – Страхи царя Соломона (страница 3)

– Комфортом?

– Я имею в виду моральным комфортом. Короче, чтоб было на все наплевать.

Я заметил, что мои слова его несколько разочаровали. Черт возьми, подумал я, неужели он заинтересовался мной только из-за моей подозрительной рожи, уж не глава ли он шайки и не торгует ли наркотиками, а может, сбывает краденое? Конечно, я не знал, что у него на уме, и даже теперь, когда он давно живет в Ницце, да примет Бог его душу, я ни в чем не уверен. Но тем не менее мне трудно предположить, что он все просчитал с самого начала, что в нем еще больше иронии и злопамятства, чем я полагаю. И хотя он и царь Соломон, у него все же нет такой полноты власти, чтобы одновременно дергать за все веревочки. Может, мысль такая у него и мелькнула, что вполне естественно, когда все время думаешь об одном и том же, невозможно ни отключиться, ни забыть, ни простить. Всем известно, что любовь бывает упряма, как осел. Если сравнивать месье Соломона с вулканом, то он был еще не вполне погасшим. Внутри него не прекращались вулканические процессы, кипели страсти, а в этом случае всего можно ожидать. Это была наша первая встреча, я его не знал, и меня удивило, почему он как будто недоволен тем, что я не сидел в тюрьме. Но я был чересчур взволнован, чтобы задавать себе вопросы. У меня в руках был чек на полтора миллиона и, выражаясь языком наших предков, можно сказать, то, что я сейчас пережил, носило, пожалуй, религиозный характер.

Он вынул из внутреннего кармана бумажник из настоящей кожи и протянул мне визитную карточку, на которой, к моему изумлению, было напечатано: «Соломон Рубинштейн, эск., брючный король».

– Это старая карточка, ведь теперь я на пенсии, – сказал он. – Но адрес тот же, навестите меня.

2

Япришел к нему. Он жил на бульваре Осман, в квартире, выходящей окнами на улицу. Дом не новый, но производит хорошее впечатление солидностью и ухоженностью. Дверь оказалась незапертой, я вошел без стука и очутился перед телефонным коммутатором на пять рабочих мест, где добровольцы ассоциации отвечают на звонки. Там всегда круглые сутки дежурят один-два человека – это необходимо; ты звонишь в состоянии глубокой депрессии, а тебе никто не отвечает или номер все время занят – что может быть ужаснее? В распоряжении дежурных находится еще одна комната – там можно выпить кофе и съесть сэндвич. В остальной части квартиры с большим комфортом расположился месье Соломон. Он себя не щадил и часто сам садился за коммутатор, особенно среди ночи, когда тоска достигает апогея.

Когда я пришел туда в первый раз, они все говорили по телефону, все, кроме одного, который как раз в этот момент повесил трубку. Фамилия этого долговязого рыжего очкарика, как я узнал, когда мы познакомились, была Лепелетье.

– Что вам угодно?

– Я к месье Соломону Рубинштейну, эск.

– Вы что, новенький?

Я хотел было ему сказать, что я таксист и что месье Соломон нанял меня, чтобы я выполнял его поручения, но рыжий не дал мне рта открыть, он тут же сам заговорил:

– Это довольно трудно, сами увидите. В конечном счете все сводится к избытку информации о нас самих. В прежнее время можно было не знать себя, можно было питать иллюзии. А сегодня, благодаря прессе, транзисторам и особенно телевидению, мир стал очень видимым. Самая большая революция нового времени – это столь внезапная и ослепляющая видимость мира. За последние тридцать лет мы о себе узнали куда больше, чем за предыдущие тысячелетия, и это наносит нам тяжелую травму. Сколько ни тверди, что это же не я, а нацисты, камбоджийцы, уж не знаю кто, но в конце концов все же понимаешь, что это и есть ты. Именно мы, всегда, везде. Отсюда чувство вины. Я только что говорил с молодой женщиной, которая призналась, что намерена сжечь себя в знак протеста. Она не сказала мне, против чего она протестует. Впрочем, это и так понятно. Отвращение. Бессилие. Отказ. Тревога. Возмущение. Мы стали не-у-мо-ли-мо видимы сами себе. Нас грубо вытолкнули на яркий свет, и нашим глазам предстало не очень-то приятное зрелище. Боюсь, что это приведет к утрате чувствительности. Попытка преодолеть чувствительность путем ожесточения, или убить ее, не признавая никаких границ, как, скажем, делали «Красные бригады». Фашизм всегда приводит к уничтожению чувствительности.

– Извините, – сказал я, – но я пришел сюда по другому поводу. Мне нужно к месье Соломону, я таксист.

– Вон та дверь.

Я прошел мимо телефонного коммутатора на цыпочках, как ходят в больницах или там, где лежат покойники, к которым всегда надо проявлять уважение, и направился прямо в апартаменты месье Соломона. Каждый день он давал мне список поручений, которые я должен был выполнять. Главным образом я развозил по городу подарки, потому что он буквально осыпал благодеяниями людей, когда узнавал, что они в нужде, – в отличие от Того, Другого, которого я не знаю и не могу стоять за Него горой, но я вовсе не хочу оскорблять верующих, к тому же известен случай, когда на шофера компании Ж7, в шестнадцатом квартале, на углу улицы Л'Иветт, там, где она пересекает улицу Доктора Бланша, вдруг снизошло религиозное откровение.

3

Месье Соломон чаще всего посылал меня к пожилым людям. Я никогда не приезжал к ним с пустыми руками, обычно я привозил большую корзину фруктов с запиской от месье Соломона, эск., приколотой к целлофановой обертке. За этой корзиной я отправлялся в специальный, очень шикарный магазин, где можно было купить любые фрукты вне зависимости от сезона, их привозили сюда со всех концов света, чтобы доставить удовольствие одиноким старикам, доживающим свой век всеми забытыми где-то в Париже, – они и представить себе не могли, что кто-то о них еще помнит и посылает им зимой роскошный виноград, апельсины, бананы и экзотические финики, как это делалось в стародавние времена, главным образом на Востоке.

Для моего первого визита месье Соломон выбрал месье Жофруа де Сент-Ардалузье. Он жил на улице Дарн и был писателем, но еще ничего не опубликовал, потому что работал над произведением своей жизни и надо было подождать, пока он завершит свой труд. Ему, правда, было уже больше семидесяти пяти лет, но он хотел, чтобы книга охватила всю его жизнь, и поскольку он был жив, ему, возможно, предстояло еще что-то увидеть и испытать. Таким образом, возникала проблема, решить которую было не просто: если он умрет неожиданно, произведение будет незавершенным, а если поставить точку заранее, оно окажется неполным, потому что последний отрезок его жизни не будет описан. Месье Соломон горячо советовал ему закончить, не дожидаясь конца, пусть там будет не хватать последней страницы. Но мне кажется, что месье де Сент-Ардалузье просто боялся завершить свое произведение. Я навещал его каждую неделю, чтобы узнать, как он поживает, у него не было ни родных, ни знакомых, и сознание, что кто-то им интересуется, помогало ему не падать духом, потому что он был атеистом и поражал своим сходством с Вольтером – я его видел по телику, – всегда носил круглую черную тюбетейку, купленную на аукционе, когда распродавались вещи Анатоля Франса, который тоже был атеистом. Яростный противник религии, он говорил только об этом, будто других тем вообще не существовало.

Еще я навещал мадам Каэн, которой было почти сто лет, и месье Соломон опекал ее, исполненный надежды, потому что если что-то его действительно интересовало, то это долголетие. Было еще много других «б/у» – так месье Соломон называл старых людей, которые с годами утратили прежний статус, с которыми уже не считались, как раньше. Месье Соломон сказал, что остановил свой выбор на мне потому, что в моем облике есть что-то, что, как они выражаются в своей службе SOS, вызывает «позитивные вибрации», передающиеся тем, кто пал духом. Но, судя по тому, как он, глубоко задумавшись и постукивая пальцем по столу, иногда смотрел на меня и при этом в его черных глазах то и дело вспыхивали искры иронии, мне начинало казаться, что, быть может, он вынашивал другой замысел.

Представьте себе, я прихожу к даме, которая прикована к инвалидному креслу, говорю ей, что меня послал месье Соломон, король готовой мужской одежды, который хотел бы узнать, как она поживает и не нуждается ли в чем. Поскольку до этой минуты она и не подозревала о существовании какого-то месье Соломона, мой визит не только оказывается для нее сюрпризом, но еще и исполнен таинственности, а таинственность, как известно, всегда открывает дверь надежде, которая необходима, если нет ничего другого. Но и тут нужно соблюдать меру. Я объясняю, что месье Соломон всего-навсего король готового платья, чтобы она не подумала, что тут задействованы какие-то высшие силы. Месье Соломон привержен выражению «готовое платье», потому что в его понимании оно включает все, в чем нуждаются от рождения до смерти. Иногда это выражение звучит в его устах как насмешка над всем, что можно найти и предложить в качестве утешения. Позже, когда мы познакомились ближе, я задал ему вопрос на тему, явно выходившую за рамки одежды. Он не сразу ответил, а походил некоторое время взад-вперед по зеленому, цвета пастбища, ковровому покрытию, которым был устлан пол его кабинета, а потом остановился передо мной с выражением чуть печальной доброты. Впрочем, выражение доброты всегда содержит в себе и печаль, потому что все знают, с чем ей приходится сталкиваться.