Эми Тан – Сто тайных чувств (страница 6)
Но Гуань всего этого не понимает. Она не знает, что можно обидеть так, что обратной дороги не будет, потому что верит всем, кто просит прощения. Она наивна, из разряда легковерных людей, которые принимают рекламу по телевизору за чистую монету. Только посмотрите на ее дом, он битком набит всякой белибердой: ножи для резки и шинковки, соковыжималки, фритюрницы. Стоит только что-то назвать с экрана, Гуань тут же побежит, купит «всего за девяносто пять долларов» и купится на «заказывайте прямо сейчас, скидки только до полуночи».
– Либби-а, – сказала Гуань мне сегодня по телефону. – Мне нужно кое-что тебе рассказывать. Очень важную историю. Мы сегодня говорили с Лао[14] Лу и решили, что вам с Саймоном нельзя разводиться.
– Как мило! Вы решили. – Я в тот момент подводила баланс в чековой книжке, складывая и вычитая, а потому слушала ее вполуха.
– Мы с Лао Лу. Ты его помнишь.
– Да, двоюродный брат Джорджа. – Такое впечатление, что все китайцы Сан-Франциско приходились мужу Гуань родственниками.
– Нет-нет! Лао Лу не брат! Как ты могла забыть? Я тебе много раз говорила об нем! Старый человек, лысая голова. У него могучие руки, могучие ноги и могучий характер. Как-то раз он потерял терпение и голову тоже. Отрубили! Лао Лу говорит…
– Погоди минуту. Чувак без головы дает мне советы относительно брака?
Гуань зацокала языком.
– Отрубили сто лет назад, а теперь нормально выглядит, нет проблем! Так вот Лао Лу думает, что если мы – я, ты и Саймон – поедем в Китай, то все нормально. Нормально, Либби-а?
Я вздохнула:
– Гуань, у меня нет сейчас времени на эти разговоры. Я кое-чем занята.
– Лао Лу говорит, что нельзя просто подвести баланс в чековой книжке и понять, сколько осталось. Надо подвести баланс и в жизни тоже.
Как, черт побери, Гуань могла узнать про чековую книжку?!
Но у нас всегда так. Только что я ее недооценивала, и тут она вбрасывает какую-то реплику, которая меня пугает и завораживает. Пока мы вместе, моя личная жизнь уже никакая не личная. Она всегда будет пытаться занять в ней главное место. Почему я остаюсь ее драгоценной младшей сестричкой? Почему она считает меня самым важным человеком в жизни? Самым-пресамым! Почему она снова и снова повторяет, что, даже если бы мы не были сестрами, она все равно ощущала бы то же самое?
– Либби-а, я тебя никогда не брошу! – заявляет она.
Мне хочется заорать: «Нет! Я ничего не сделала! Не говори больше так!» Потому что всякий раз она оборачивает мои предательства в любовь, за которую придется расплачиваться, ведь мы понимаем: если она верна мне, то и мне в один прекрасный день тоже придется соответствовать.
Но даже если я отрублю себе обе руки, это не поможет. Как уже говорила Гуань, она никогда меня не отпустит. Однажды взвоет ветер, и она уцепится за клочок соломы с крыши, улетая в мир инь.
– Поехали! Поторопись! – прошепчет она мне сквозь шторм. – Только не говори никому. Обещай мне, Либби-а!
2
Ловец человеков
Еще не было и семи утра, когда зазвонил телефон. В столь неприлично ранний час могла звонить только Гуань. Я подождала, когда включится автоответчик.
Раздался шепот сестры:
– Либби-а! Либби-а, ты там? Это я, твоя большая сестра… Гуань. Хочу сказать тебе кое-что важное… Хочешь послушать? Прошлой ночью я приснила тебя и Саймона. Странный сон. Ты пошла в банк проверить свои сбережения. И тут вдруг в дверь ворвался разграбитель! Быстро! Ты спрятала кошелек. И этот разграбитель украл все деньги, кроме твоих. А потом ты пришла домой, сунула руку в кошелек – а там нет! – нет, не денег, а сердца! Покрадено! Теперь у тебя нет сердца, как ты будешь жить? Ни энергии, ни румянца. Бледная, печальная, уставшая. Президент того банка, где ты хранила сбережения, сказал: «Я одолжу тебе свое сердце. Без процентов. Заплатишь, когда сможешь!» Ты посмотрела на его лицо, а там кто, Либби-а? Угадай-ка! Саймон! Да-да, дарил тебе свое сердце! Все еще любил тебя! Либби-а, ты веришь? Это не просто сон… Либби-а, ты меня слушаешь?
Благодаря Гуань я развила в себе талант запоминать сны. Даже сейчас я могу вспомнить штук восемь или десять, а то и дюжину снов. Я научилась этому, когда Гуань вернулась из психушки. Стоило мне проснуться, как она приставала ко мне с расспросами: «Этой ночью, Либби-а, кого ты встречала? Чего ты видела?»
И вот я, еще толком не проснувшись, пыталась схватить обрывки ускользающего мира грез, а потом выбиралась обратно, в мир реальный, и начинала описывать сестре детали той реальности, которую только что покинула: потертости на туфлях, камень, который я сдвинула с места, лицо моей настоящей матери, которая звала меня из-под земли. Когда я замолкала, то Гуань спрашивала, что было до этого. Под ее натиском я преодолевала весь путь к предыдущему сну, затем к предыдущему, к дюжине жизней, а иногда и к смерти. Это те моменты, которые я никогда не забуду, моменты перед самой смертью. За годы, проведенные во сне, мне довелось вкусить пепел, падающий с неба ночью. Я видела тысячу копий, вспыхивающих, как пламя, на вершине холма. Я касалась крошечных камешков на поверхности стены, ожидая, что меня сейчас убьют. Я ощущала мускусный запах собственного страха, когда веревка затягивалась вокруг шеи. Я чувствовала тяжесть, паря в невесомости. И сдавленно вскрикивала перед тем, как жизнь оборвалась.
– А что ты видела после смерти? – спрашивала Гуань.
Я покачала головой:
– Я не знаю. У меня были закрыты глаза.
– В следующий раз открывай!
Бо́льшую часть детства я думала, что все помнят сны как другие жизни, другие свои «я». У Гуань было именно так. Вернувшись домой из клиники, она рассказывала мне сказки на ночь о людях инь: о женщине по фамилии Баннер, военном по прозвищу Капюшон, одноглазой девушке-бандитке и Половинчатом человеке. Она разворачивала все так, будто эти призраки наши друзья. Я не пересказывала ее слова ни маме, ни дяде Бобу. А то вон что случилось, когда я в прошлый раз это сделала.
Когда я поступила в колледж и наконец смогла сбежать из мира Гуань, было уже слишком поздно. Она вложила в меня свое воображение. Ее призраки отказались уходить из моих снов.
– Либби-а…
Я все еще с трудом выношу, когда Гуань говорит по-китайски.
– …Я когда-нибудь говорила тебе, что обещала мисс Баннер перед нашей смертью?
Я притворялась спящей.
Но Гуань продолжала:
– Конечно, я не могу точно сказать, как давно это произошло. Время между одной жизнью и следующей разное. Но я думаю, что это случилось в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. По китайскому лунному календарю или по западному, я не уверена.
В конце концов я засыпала в какой-то момент истории. Где ее сон, а где мой? Где они пересекались? Каждую ночь Гуань рассказывала мне эти истории. И я лежала молча, беспомощно, желая, чтобы сестра заткнулась.
Да-да, я уверена, это было в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Теперь я вспомнила точно, потому что год звучит странно. Либби-а, просто послушай: и-ба-лю-сы. Мисс Баннер говорила, что это созвучно выражению «потеряешь надежду – соскользнешь в смерть». А я ей возразила, что значение другое: «забирай надежду – остается смерть». Китайские слова в этом плане и хорошие, и плохие, слишком много значений, все зависит от того, что в твоем сердце. Это было в том году, когда я подавала мисс Баннер чай, а она мне подарила музыкальную шкатулку, ту, которую я у нее украла, но потом передумала и вернула. Я помню ночь, когда она поставила перед нами ту шкатулку со всеми вещицами, которые мы не хотели забывать. Мы были с ней вдвоем в Доме Торговца-призрака, где жили с Почитателями Господа шесть лет. Мы стояли рядом со священным кустом, тем самым, на котором росли особые листья, которые я заваривала как чай. Только куст был срублен, и мисс Баннер сказала, что сожалеет о том, что позволила генералу Капюшону уничтожить этот куст. Такая печальная жаркая ночь. По нашим лицам струились вода, пот и слезы. Цикады кричали все громче и громче, а затем умолкли. А потом мы стояли под узкой аркой, насмерть перепуганные. Но в то же время и счастливые. Мы были счастливы узнать, что у наших несчастий одна и та же причина. Это был год, когда оба наших неба сгорели.
Мы познакомились за шесть лет до этого. Мне было четырнадцать, а ей двадцать шесть, может больше или меньше, я никогда не угадывала возраст иностранцев. Я родилась в маленькой деревне на Чертополоховой горе к югу от Чанмяня. Мы не были пунти, китайцами, которые утверждали, что в их жилах течет кровь ханьцев[15] Желтой реки, поэтому все должно принадлежать им. Мы не принадлежали ни к одному из племен чжуан, вечно воюющих друг с другом, деревня против деревни, клан против клана. Мы были хакка, то есть гостями[16], теми, кого не приглашали слишком задерживаться в каком-нибудь хорошем месте. Итак, мы жили в одном из многих круглых домов[17] хакка в бедном горном районе, где приходится разбивать поля прямо на скалах, стоя как горный козел, и выкапывать две тачки камней, прежде чем удастся вырастить горстку риса.
Все женщины трудились наравне с мужчинами, без разницы, носили ли они камни, добывали уголь или охраняли посевы от бандитов по ночам. Все женщины хакка были сильными. Мы не бинтовали себе ноги[18], как ханьские девушки, те, которые прыгали на культях, черных и гнилых, как старые бананы. Чтобы выполнить свою работу, нам пришлось карабкаться в горы, без бинтов и без обуви. Босыми ступнями мы ступали прямо по колючему чертополоху, давшему горе ее легендарное название.