Эми Тан – Сто тайных чувств (страница 5)

Кевин как-то раз пошутил, что коммунисты прислали нам не того ребенка, решив, что для американцев все китайцы на одно лицо. Услышав его слова, я фантазировала, как в один прекрасный день мы получим письмо из Китая: «Ребята, сорри. Ошибочка вышла». Гуань не вписывалась в нашу семью. Наши ежегодные рождественские фото выглядят как загадка для детей: «Что не так с этим снимком?» Каждый год в центре торчит Гуань в веселеньком летнем платье, с заколками, разделяющими волосы на прямой пробор, и странноватой улыбкой от уха до уха. В конце концов мама пристроила ее помощницей официанта в китайскую забегаловку. Только месяц спустя до Гуань дошло, что в этом заведении якобы подают китайскую еду. С течением времени она не американизировалась, не стала и более похожей на нашего отца.

С другой стороны, мне все твердили наперебой, что я жутко похожа на отца и внешне, и по характеру. Тетя Бетти постоянно говорила: «Посмотрите, сколько Оливия ест и не набирает ни грамма, совсем как Джек!» Мама как-то раз заметила: «Оливия обожает разбирать все по косточкам. У нее мозг как у папы-бухгалтера. Неудивительно, что она стала фотографом!» Подобные замечания заставляли задуматься, что еще мне передалось с отцовскими генами. Унаследовала ли я его мрачность? Привычку солить фрукты? Боязнь микробов?

Гуань – моя противоположность. Это миниатюрная динамо-машина, метр с кепкой, этакий мини-бык в посудной лавке. Где Гуань, там шум и гам. Она носит фиолетовый клетчатый пиджак с бирюзовыми штанами. Она громко шепчет хриплым голосом, из-за чего кажется, будто у нее хронический ларингит, хотя на самом деле Гуань никогда не болела. Гуань раздает направо и налево предупреждения о вреде для здоровья, рецепты всяких травок-муравок и советы, как склеить что угодно, начиная с разбитых чашек и заканчивая распавшимися браками. Она перескакивает с темы на тему, всегда готова подсказать, где самые выгодные цены. Томми однажды сказал, что Гуань верит в свободу слова, поток сознания и бесплатную мойку машин, где еще и заправляют до полного бака. Единственное, что поменялось у Гуань в ее английском, – скорость, с которой она тараторит на нем. Между тем Гуань считает себя великим знатоком и частенько поправляет мужа. «Не украл, – говорит она Джорджу, – а украдывал».

Несмотря на все наши очевидные различия, Гуань считает, что мы с ней очень похожи. По ее мнению, мы связаны космической китайской пуповиной, которая дала нам одинаковые черты, мотивы, судьбу и удачу. «Мы с Либби-а, – рассказывает она всем новым знакомым, – одинаковые тут». С этими словами Гуань стучит меня по голове и продолжает: «Мы родились в год Обезьяной. Кто старше? Угадайте. Кто из нас?» И прижимается щекой к моей щеке.

Гуань так и не научилась правильно произносить мое имя Оливия. Для нее я всегда буду Либби-а. Не просто Либби, как марка томатного сока, а Либби-а: в ее устах так же звучит «Ливия», родная страна Муаммара Каддафи. Как следствие, ее муж Джордж Лю, двое его сыновей от первого брака и вся его родня тоже зовут меня Либби-а.

Эта крошечная «а» в конце жутко меня раздражает. По-китайски так окликают человека, когда хотят поздороваться, типа «Привет, Либби, иди сюда». Однажды я спросила Гуань, понравилось бы ей, если бы я всем говорила, что ее зовут «Привет, Гуань». Она шлепнула меня по руке, задыхаясь от смеха, а затем хрипло сказала: «Мне нравится, мне нравится». Хватит культурных параллелей. Короче, я – Либби-а, отныне и навсегда.

Я не говорю, что не люблю Гуань. Как можно не любить собственную сестру? Во многих отношениях она заменила мне мать. Но я часто переживаю из-за того, что не хочу с ней сближаться. Ну, то есть мы и так довольно близки. Мы всё знаем друг о друге, в основном из опыта, поскольку в течение двенадцати лет делили один шкаф и один тюбик зубной пасты, ели по утрам одну и ту же овсянку и вместе выполняли одни и те же семейные ритуалы. Мне Гуань и правда кажется милой и преданной, даже слишком преданной. Она оторвет ухо любому, кто посмеет сказать мне грубое слово. А это дорогого стоит. Просто я не хочу быть еще ближе к ней, как некоторые сестры, которые считают друг друга лучшими подругами. Я не делюсь с ней всем, как это делает Гуань, пересказывая мне самые интимные вещи. Например, на прошлой неделе она кое-что поведала о своем муже.

– Либби-а, я тут нашла родинку размером с ноздрю у моего мужа на… как по-английски называются штучки у мужчин между ног, круглые и сморщенные, как пара грецких орехов? Иннан[13].

– Мошонка.

– Ага-ага, мышонка! Большая родинка на его мышонке. Теперь каждый день надо осматривать мышонку Джорджа, чтобы точно увидеть, что родинка не начала расти.

Для Гуань в семье нет никаких границ. Все открыто для препарирования – сколько вы потратили на отпуск, что не так с вашей кожей, почему вы выглядите обреченным, как рыба в аквариуме в ресторане. А потом Гуань недоумевает, почему я не встречаюсь с ней на постоянной основе. Сама она приглашает меня на обед раз в неделю, а также на каждое скучное семейное сборище. Например, на прошлой неделе Гуань устраивала вечеринку для тети Джорджа в честь того, что та получила гражданство США через пятьдесят лет, и т. п. Уважительной причиной не прийти может быть только какая-то глобальная катастрофа.

Она сетует:

– Ты почему не пришла вчера? Что-то случилось?

– Ничего.

– Заболела?

– Нет.

– Хочешь, я приду, принесу тебе апельсинов? У меня много, хорошая цена, шесть штук за доллар.

– Правда, не надо. Я в порядке.

Она, как бездомная кошка, месит мне лапками сердце. Всю мою жизнь она чистит мне апельсины, покупает конфеты, восхищается моими оценками, говорит, какая я умница, куда умнее ее. Но я-то ничего не делала, чтобы внушить Гуань любовь к себе. В детстве я часто отказывалась играть с ней.

Все эти годы я кричала на нее, говорила, что стыжусь ее. Не помню даже, сколько раз я врала, чтобы с ней не встречаться. Тем временем Гуань всегда воспринимала мои вспышки гнева как полезные советы, хлипкие оправдания как добрые намерения, а редкие знаки внимания как горячую сестринскую любовь. Когда я в очередной раз не выдерживала, то начинала ругаться на чем свет стоит и заявляла, что Гуань сумасшедшая. Но прежде чем я успеваю взять назад обидные слова, Гуань гладит меня по руке, улыбается и смеется. Рана, которую я нанесла, тут же заживает, а меня мучает чувство вины.

В последние месяцы Гуань стала еще более невыносимой. Обычно после третьего моего отказа она отстает. Но теперь ее разум словно бы заело. Когда она меня не бесит, я начинаю беспокоиться, не случился ли с ней снова нервный срыв. Кевин говорит, что причина, наверное, в том, что Гуань переживает климакс. Но я знаю, что дело не только в этом. Навязчивые идеи мучают ее сильнее обычного, она чаще заговаривает о призраках и почти в каждом разговоре со мной упоминает Китай, мол, надо поехать туда, пока все не поменялось и не стало слишком поздно. Слишком поздно для чего? Она не знает.

Еще и мой брак… Она просто отказывается принять, что мы с Саймоном расстались. На самом деле она даже пыталась помешать разводу. На прошлой неделе я устраивала вечеринку в честь дня рождения Кевина и пригласила парня, с которым сейчас встречаюсь, Бена Апфельбаума. Когда он сказал, что озвучивает рекламу на радио и все считают, что у него талант, Гуань протянула:

– У нас с Либби-а тоже таланты, мы выпутываемся изо всяких сложностей и ищем свою путь! Правда, Либби-а? – Она изогнула брови. – Думаю, твой муж Саймон со мной согласен, ага?

– Мой почти уже бывший муж, – сказала я, после чего пришлось объяснять Бену: – Я получу развод через пять месяцев, пятнадцатого декабря.

– А может, нет, – сказала Гуань, а потом засмеялась и ущипнула меня за руку, после чего повернулась к Бену: – А вы знакомы с Саймоном?

Бен покачал головой:

– Мы с Оливией познакомились на…

– Очень красивый, – прощебетала Гуань, а потом приложила руку ко рту с одной стороны и сказала таким тоном, будто это секрет: – Саймон выглядит как брат-близнец Оливии. Он наполовину китаец.

– Наполовину гаваец, – поправила я. – И мы вообще не похожи!

– А чем занимаются ваши мать-отец? – спросила Гуань, внимательно осматривая кашемировый пиджак Бена.

– Они на пенсии и живут в Миссури.

– В ссоре? – Гуань зацокала языком, пропустив мимо ушей первый слог названия штата. – Печально.

Каждый раз, когда Гуань упоминает Саймона, мне кажется, у меня лопнет голова от натуги, так сильно я пытаюсь не заорать от гнева. Ей кажется, что, раз мы разводимся с моей подачи, значит, я в силах все отыграть назад.

– Почему не можешь простить его? – спросила она меня после той вечеринки, обрывая сухие цветки орхидей. – Упрямство и злость вместе. Очень плохо для тебя.

Когда я не ответила, Гуань попыталась подойти с другой стороны:

– Мне кажется, у тебя к нему все еще сильная чувства! Очень-очень сильная! Ты посмотри на свое лицо. Красное! Это любовь течет из сердца. Я права? Отвечай: права?

Я перебирала почту и на всех конвертах, адресованных Саймону Бишопу, писала «ВЫБЫЛ». Мы с Гуань никогда не обсуждали причины нашего с Саймоном разрыва. Она бы не поняла. Все слишком сложно. Я не могу списать все на какое-то одно событие или ссору. Наш разрыв стал результатом сразу многих факторов: неправильное начало, неподходящее время, годы замалчивания проблем. Мы были вместе семнадцать лет, а потом я поняла, что хочу чего-то большего. Саймону же, похоже, и этого было много. Разумеется, я его любила, даже слишком. Он меня тоже любил, но недостаточно. Я просто хотела быть для кого-то первым номером и больше не желаю принимать эмоциональные подачки.