Эми Тан – Сто тайных чувств (страница 15)

– Часть чего?

– Лицемерия. Это то же самое, что и коррупция.

Я представила Эльзу, похожую на Пэтти Херст[28], в берете и военной форме, с автоматом на бедре.

– Она считает, что все люди должны занимать активную нравственную позицию. В противном случае через тридцать лет или меньше наступит конец света. Многие наши друзья говорят, что она пессимистка. Но Эльза думает, что она настоящая оптимистка, потому что хочет что-то сделать, чтобы изменить мир к лучшему. Если подумать, она права.

Пока Саймон откровенничал относительно нелепых идей Эльзы, я мечтательно анализировала его черты, насколько он похож на хамелеона. Его лицо менялось: с гавайского на ацтекское, с персидского на сиу[29], с бенгальского на балийское.

Как-то раз я спросила его, что за фамилия такая Бишоп[30].

– Да это все миссионеры-чудаки со стороны. Я происхожу из семьи Бишоп, семьи, прославившейся на острове Оаху. Мои предки приплыли на Гавайи в восемнадцатом веке, чтобы обратить прокаженных и язычников, а затем женились на королевских особах и стали владельцами половины острова.

– Ты шутишь!

– К сожалению, мы не унаследовали ничего из богатств, ни тебе ананасовой рощи, ни поля для гольфа. Со стороны матери у меня гавайско-китайские корни, с парой принцесс в генофонде. Но опять же без доступа к пляжной собственности. – А потом он рассмеялся. – Эльза однажды сказала, что от миссионерской ветви моей семьи я унаследовал слепую веру, а от королевской гавайской стороны склонность использовать других для удовлетворения собственных потребностей, а не зарабатывать на это самостоятельно.

– Я не думаю, что это правда, все эти разговоры о наследственной природе, как будто нам суждено вырастать, становясь кем-то определенным, и ничего не поменять. Эльза никогда не слышала о детерминизме?

Саймон выглядел озадаченным.

– Хм, – задумчиво протянул он.

На мгновение я почувствовала удовлетворение от победы над конкуренткой тонким и ловким ходом.

Но затем он заметил:

– Разве доктрина детерминизма не говорит, что все события и даже человеческий выбор следуют естественным законам? То есть это как бы согласуется с мнением Эльзы.

– Я имею в виду, – запинаясь, пробормотала я, пытаясь вспомнить то, что бегло просмотрела к лекции по философии, – я имею в виду… а как мы определяем естественное? Кто может сказать, что естественно, а что нет? – Я трепыхалась, пытаясь удержать свое жалкое «я» над водой. – А у нее самой какое происхождение?

– Ее родители – мормоны, но они удочерили ее, когда ей был годик, дали имя Элси, Элси Мари Вандерворт. Она не знает, кем были ее биологические родители, но с шести лет могла, раз услышав какую-то мелодию, затем сыграть ее точно, нота в ноту. Особенно она любила музыку Шопена, Падеревского, Мендельсона, Гершвина, Копленда, еще кого-то, я уже подзабыл. Позже она обнаружила, что все они или поляки, или евреи. Разве это не странно? Тогда она решила, что она, вероятно, польская еврейка, и начала называть себя Эльзой, а не Элси.

– Я люблю Баха, Бетховена и Шумана, но это не делает меня немкой, – пошутила я.

– Дело не только в этом. Когда ей было десять, произошло нечто очень странное, но я клянусь, это правда, потому что отчасти был свидетелем происходящего. Эльза сидела в школьной библиотеке, листала энциклопедию и увидела фотографию какого-то плачущего ребенка и его семьи в окружении солдат. Надпись гласила, что это евреи, которых везут в Освенцим. Она не знала, где находится Освенцим, и даже не знала, что это концлагерь. Но она физически почувствовала что-то ужасное, отчего задрожала и задохнулась, а потом рухнула на колени и начала нараспев произносить что-то типа «Ошвеэн-шим, ош-ве-эн-шим». Библиотекарша встряхнула Эльзу за плечи, но она не могла остановиться. Тогда ее потащили к школьной медсестре, миссис Шнибаум. А миссис Шнибаум, полька, услышав, что именно скандирует Эльза, жутко перепугалась. Она думала, что Эльза решила подшутить над ней. Оказалось, так произносится название «Освенцим» по-польски. После того как Эльза вышла из транса, она знала, что ее родители были польскими евреями, пережившими Освенцим.

– В смысле «она знала»?

– Просто знала, и всё. Так ястребы умеют парить в воздушном потоке, а кролики замирают от страха. Этому знанию нельзя научить. Она объяснила, что воспоминания ее матери передавались из сердца в матку и теперь неизгладимо отпечатались на стенках ее мозга.

– Да ладно тебе! – перебила я. – Говорит прям как моя сестра Гуань!

– И что?

– Она просто выдумывает на ходу теорию, которая соответствовала бы тому, во что она верит. В любом случае биологический инстинкт и эмоциональная память – не одно и то же. Может быть, Эльза читала или слышала об Освенциме раньше, а потом забыла. Знаешь, как люди смотрят старые фотографии или фильмы, а потом считают, что это были их собственные воспоминания. Или у них возникает дежавю – и это просто плохой синапс, передающий непосредственное сенсорное восприятие в долговременную память. Она внешне хоть похожа на полячку или еврейку? – Когда я это выпалила, у меня появилась опасная мысль. – А у тебя есть ее фото? – спросила я самым обыденным тоном.

Пока Саймон искал свой бумажник, я чувствовала, что сердце мчится, как гоночная машина, готовясь противостоять сопернице. Я боялась, что Эльза окажется писаной красавицей – нечто среднее между Ингрид Бергман, освещенной огнями взлетно-посадочной полосы аэропорта, и Лорен Бэколл, с угрюмым видом сидящей в прокуренном баре.

На фотографии, сделанной на улице, была изображена девушка в приглушенном свете сумерек. Вьющиеся волосы, обрамляющие угрюмое лицо. Длинный нос, по-детски маленький подбородок, выпяченная нижняя губа, будто ее подловили на полуслове, так что она походила на бульдога. Она стояла рядом с походной палаткой, подбоченясь, уперев ладони в толстые бедра. Ее обрезанные джинсы были слишком узкими, отчего в промежности собирались в резкие складки. На ней была футболка с надписью «Ставь власть под сомнение», выполненной кривыми буквами, обтягивающая внушительных размеров бюст. Я подумал про себя: «Ну почему? Она даже не сногсшибательная». Даже не симпатичная девулька с курносым носиком. Она совершенно пресная, как сосиска без горчицы. Я пыталась сдержать улыбку, но готова была станцевать польку от радости. Понятно, что сравнивать себя с Эльзой на фотографии поверхностно и неуместно. Но я несказанно обрадовалась, решив, что я и краше, и стройнее, и куда более стильная. Не нужно быть поклонником Шопена или Падеревского, чтобы понять, что Эльза происходила от славянских крестьян. Чем больше я смотрела, тем больше радовалась. Наконец-то демоны моей неуверенности не более опасны, чем ее коленные чашечки. Какого черта Саймон нашел в ней? Я старалась быть объективной, посмотреть на соперницу с мужской точки зрения. Она была спортивной, это да. Разумеется, производила впечатление умной, но в пугающей, неприятной манере. Грудь у нее куда больше моей, и здесь очко могло быть в ее пользу, если Саймон настолько туп, чтобы вожделеть эти арбузы, которые когда-нибудь отвиснут под силой тяжести до пупа. Можно сказать, что глаза у нее были интересные, раскосые, кошачьи. Хотя, если присмотреться, они казались тревожными, а под ними были заметны темные круги. Эльза смотрела прямо в камеру, и ее взгляд был одновременно проницательным и пустым. Выражение лица говорило о том, что она познала тайны прошлого и будущего, и эти тайны были печальны.

Я пришла к выводу, что Саймон просто спутал преданность с любовью. Он ведь знал Эльзу с самого детства. В определенной степени это вызывало восхищение. Я сунула ему фотографию, стараясь не выглядеть самодовольной.

– Она кажется ужасно серьезной. Унаследовала это от польских евреев?

Саймон изучил фото.

– Она может быть забавной, когда хочет. Может пародировать кого угодно – жесты, речь, акцент. Она веселая. Может быть. Иногда. Но, – он сделал паузу, подбирая слова, – но ты права. Эльза много размышляет о том, как сделать мир лучше, почему так и как должно быть, – пока не впадает в ступор. Она всегда была такой, угрюмой, серьезной, можно даже сказать подавленной. Я не знаю, откуда это в ней. А порой может быть… безалаберной, что ли… – Саймон замолчал, казалось обеспокоенный, словно бы Эльза предстала перед ним в новом свете и он увидел, что черты ее не слишком привлекательны.

Я копила эти наблюдения как оружие, чтобы использовать в будущем.

В отличие от Эльзы я стану настоящей оптимисткой. Я предприму решительные действия. В отличие от мрачной соперницы буду жизнерадостной. А Саймона буду не критиковать, а восхищаться его проницательностью. Я бы даже заняла активную политическую позицию. Я буду постоянно хохотать, демонстрируя Саймону, что общение с родственной душой – не всегда грусть и мрак. Я была полна решимости вырвать ее из сердца Саймона. Увидев фотографию Эльзы, я решила, что ее легко будет оттеснить. Эх, дурочка, не знала я, что придется спасать Саймона из когтей призрака. Но в тот день я была так счастлива, что даже приняла приглашение Гуань прийти на ужин. Я принесла свое белье постирать и из вежливости сделала вид, что прислушалась к ее совету.

Либби-а, дай я сама сделаю. Ты же не умеешь пользовать мою стиральную машину. Мыла чуток, не слишком горячая вода, и всегда выворачивай карманы. Либби-а, ай-я, почему у тебя столько черной одежды? Тебе надо носить яркие оттенки. Цветочки, горошек, лиловый тебе отлично подойдут. Белый мне не нравится. Не из-за суеверий. Некоторые думают, что белый означает смерть[31]. Не так! В мире инь очень-очень много таких цветов, какие ты и не знаешь, потому что их обычными глазами не увидеть. Ты должна использовать свои секретные чувства, обострять их, когда ты полна настоящих эмоций и воспоминаний, грустных и радостных. Иногда грусть и радость проистекают из одного источника, ты знала? В любом случае белый мне не нравится, он легко пачкается и трудно отстирать. Непрактично. Я это знаю, потому что в прошлой жизни я много стирала. Это был способ оплатить свою комнату в доме Торговца-призрака.