Эми Тан – Сто тайных чувств (страница 14)

Саймон не напоминал представителя какой-то конкретной расы. Он был идеально сбалансированной смесью, наполовину гавайско-китайской, наполовину англо-американской, слиянием разных генов, а не разбавлением. Когда в нашей группе по лингвистике сформировались учебные подгруппы, мы с Саймоном попали в одну и ту же. Мы не упомянули то, что мы так явно разделяли. Я помню, как он впервые заговорил о своей девушке, потому что я надеялась, что у него ее нет. Пятеро из нас зубрили вопросы к контрольной, я перечисляла признаки этрусского: мертвый язык, изолированный, не связанный с другими языками…

В середине перечисления Саймон выпалил:

– Моя девушка Эльза на стажировке в Италии видела эти невероятные этрусские гробницы!

Мы посмотрели на него – типа, и че с того? Заметьте, Саймон не сказал: «Моя девушка, которая, кстати, такая же мертвая, как этрусский язык». Он упомянул о ней вскользь, как будто она жива-здорова, путешествует по Европе и присылает открытки из Тосканы. После нескольких секунд неловкого молчания он смутился и забормотал, как делают люди, когда их застают разговаривающими с собой на улице. Бедный парень, подумала я, и в этот момент струны моего сердца зазвенели.

После занятий мы с Саймоном часто по очереди покупали друг другу кофе в «Берлоге». Там мы вливались в гул сотни других изменяющих жизнь бесед. Мы обсуждали примитивизм как концепцию западного толка. Монгрелизацию как единственный долгосрочный ответ расизму. Иронию, сатиру и пародию как глубочайшие формы правды. Он сказал, что хочет создать свою собственную философию, которая направит всю его жизнь, и внести субстантивные изменения в этот мир.

Той ночью я нашла в словаре слово «субстантивный», а потом поняла, что тоже хочу настоящей жизни. Рядом с Саймоном возникало ощущение, как будто тайная лучшая часть меня наконец вырвалась на свободу. Я встречалась с другими парнями, к которым меня влекло, но эти отношения редко выходили за рамки обычных приятных моментов: вечеринки допоздна, пьяный треп, а иногда и секс.

Все это вскоре становилось таким же затхлым, как дыхание с утра. С Саймоном я смеялась сильнее, думала глубже, более страстно относилась к жизни за пределами собственного закутка. Мы могли обмениваться идеями, как профессиональные теннисисты ударами. Мы боролись с разумом друг друга. Мы раскапывали прошлое друг друга с упоением психоаналитика.

Мне казалось, что даже жутковато, столько у нас было общего. Мы оба потеряли одного из родителей до пяти лет, Саймон – маму, я – отца. Оба завели в детстве черепашек, которые погибли геройской смертью, про моих вы помните, а черепашки Саймона умерли после того, как он нечаянно уронил их в бассейн с хлорированной водой. Мы оба в детстве были одиноки, нас поручили заботам нянек: его опекали незамужние сестры матери, а меня – Гуань.

– Моя мама оставляла меня с девицей, которая разговаривала с призраками! – как-то раз сказала ему я.

– Господи, я удивлен, почему ты не стала более психованной, чем уже есть.

Мы рассмеялись. У меня кружилась голова оттого, что мы высмеивали то, что когда-то причиняло столько боли.

– Моя мамуля… – добавила я, – типичный социальный работник, одержима идеей помощи незнакомцам и игнорирует своих домашних. Она скорее пойдет к маникюрше, чем пошевелит пальцем, чтобы помочь детям…

Саймон перебил:

– Да, даже легкое пренебрежение может причинить боль на всю жизнь!

Именно так я и чувствовала, просто не могла облечь это в слова. И тут он сжал мое сердце в тиски.

– Может, недостаток внимания и закалил тебя, сделав такой сильной.

Я с жаром закивала, а он продолжил:

– Я так подумал, потому что моя девушка – ну, ты помнишь, Эльза – лишилась обоих родителей в младенчестве. Это раз речь зашла о силе воли!

Вот так мы и проводили время вместе, будучи близки во всех отношениях до определенного момента. Я ощущала, что нас тянет друг к другу. Но с моей стороны это был сильный сексуальный импульс, а со стороны Саймона скорее прилипание из-за статического электричества, от которого он мог с легкостью избавиться.

– Эй, Лагуни, – говорил он и клал мне руку на плечо. – Я на последнем издыхании, мне пора. Если хочешь пробежаться по конспектам в выходные, то звякни!

После этих беззаботных прощаний я плелась обратно в свою квартиру, мне нечем было заняться в пятницу вечером, потому что я отказалась от свидания, надеясь, что меня пригласит Саймон. К тому времени я, как дурочка, втрескалась в Саймона – смотрела на него влюбленным взглядом, не к месту хихикала и растеряла остатки мозгов. Частенько я лежала в постели, с отвращением изнывая от нерастраченного желания. Я задавалась вопросом: я рехнулась? Это нужно только мне? Конечно, у него есть девушка. Ну и что? Как всем известно, когда ты учишься в колледже и в голове крутится миллион всяких мыслей, нынешняя пассия может за одну ночь превратиться в бывшую. Но Саймон, похоже, не замечал, что я с ним флиртую.

– Знаешь, что мне в тебе нравится? – спросил он меня. – Ты относишься ко мне как к другу. Мы можем говорить обо всем на свете, и нам ничто не мешает.

– В каком смысле «ничто»?

– Ну, тот факт, что мы… противоположного пола.

– Правда? – Я изобразила удивление. – Ну, то есть я-то девушка, а про тебя даже не уверена!

И тогда мы оба заходились хохотом. По ночам я от злости плакала, ругая себя за то, что я такая дура. Я много раз клялась отказаться от всякой надежды на роман с Саймоном – как будто можно приказать сердцу! Но, по крайней мере, я умела делать хорошую мину при плохой игре и продолжала играть роль веселой доброй подружки, слушая его с улыбкой на лице и с судорогой в сердце. Я ждала худшего. И конечно же, рано или поздно он упоминал об Эльзе, как будто зная, что я про нее думаю.

Через три месяца мазохистских пыток я знала подробности жизни соперницы: она жила в Солт-Лейк-Сити, где они с Саймоном выросли, ссорясь друг с другом с пятого класса. Что у нее был двухдюймовый шрам позади левого колена, по форме и цвету напоминающий дождевого червя, таинственное наследие младенчества. Что она любит спорт: плавала на байдарках, путешествовала с рюкзаком и была опытной лыжницей. Что она была музыкально одаренной, подавала надежды как композитор, училась у Артура Болсама в известном летнем музыкальном лагере в Блю-Хилл, штат Мэн. Эльза даже написала собственную вариацию на тему «Вариаций Гольдберга».

– Да ты что?! – восклицала я в ответ на каждый комплимент в адрес этой девицы. – Это потрясающе!

Странно, что он продолжал говорить о ней в настоящем времени. Естественно, я считала, что она жива. Как-то раз Саймон сказал, что у меня на зубах осталась губная помада, и, когда я поспешно стерла ее, добавил:

– А вот Эльза не красится. Даже помадой не пользуется! Она не верит в макияж.

Мне хотелось заверещать: «Во что тут верить? Ты или красишься, или нет!»

К тому времени мне захотелось поколотить ее, эту девицу, настолько нравственно чистую, что она должна была быть самым гнусным гоминидом, когда-либо ходившим по планете Земля, в ботинках из искусственной кожи. Даже будь Эльза милой, это не имело бы значения, я бы все равно ее презирала. Мне казалось, Эльза не заслуживала Саймона. Почему он достался именно ей вместе с другими благами жизни? Она заслужила олимпийскую золотую медаль за метание диска. Она заслужила Нобелевскую премию мира за спасение умственно отсталых детенышей китов. Она заслуживала того, чтобы играть на органе в Мормонском табернакальном хоре.

Саймон, с другой стороны, заслуживал меня, девушку, которая помогла бы открыть тайники его души, секретные проходы, которые Эльза забаррикадировала постоянной критикой и неодобрением. Стоило мне похвалить Саймона – например, заявить, что он изрек что-то важное, он начинал отнекиваться:

– Ты так думаешь? Эльза говорит, что одна из моих самых больших ошибок заключается в том, что я соглашаюсь со всем, что приятно и легко, и недостаточно хорошо все обдумываю.

– Не верь всему, что говорит Эльза.

– Ага, это она тоже говорит. Она ненавидит, когда я просто принимаю все, что мне преподносят как правду. Она считает, что нужно доверять собственной интуиции, вроде того парня, который написал «Уолдена»… как его там… Торо! В любом случае Эльза считает, что важно спорить, докапываться до сути того, во что мы верим и почему.

– Ненавижу спорить.

– Я не имею в виду спор в форме ссоры. Скорее, такие споры, как у нас с тобой.

Меня бесило, когда меня с кем-то сравнивали, да еще и не в мою пользу. Я пыталась кокетничать.

– И о чем же вы с ней спорите?

– Например, несут ли знаменитости ответственность как символы эпохи, а не только как люди. Помнишь, когда Мухаммед Али отказался от призыва в армию?

– Разумеется, – соврала я.

– Мы с Эльзой сошлись во мнении, что он молодец, раз выразил личную позицию против войны. Но затем он возвращает себе титул чемпиона в супертяжелом весе, а позже президент Форд приглашает его в Белый дом. Эльза сказала: «Ты можешь в это поверить?» Я ответил: «Черт, если бы меня пригласили в Белый дом, я бы тоже пошел». – «К президенту-республиканцу? В год выборов?» Она написала ему письмо.

– Президенту?

– Нет, Мухаммеду Али.

– Ах да, ну конечно.

– Эльза говорит, нельзя просто рассуждать о политике или смотреть новости по телевизору. Нужно что-то предпринять, иначе ты часть этого.