Эми Тан – Кухонный бог и его жена (страница 82)
Но, посмотри, на этих фотографиях он счастлив. На этой, и на той, нечеткой. Чаще всего рядом со мной он бывал счастлив.
А здесь я с тетушкой Ду. Мы сфотографировались через пару недель после того, как она приехала меня навестить. Когда я смотрю на нее, мне становится очень грустно. Прямо с поезда она отправилась к нам и терпеливо ждала под дверью, пока мы не вернулись домой.
Я увидела, как навстречу мне поднимается пожилая женщина. —
Я была так удивлена, так счастлива. Тетушка Ду приехала из Харбина! Я подбежала, чтобы приветствовать ее и попенять на то, что она не написала заранее, чтобы мы встретили ее на вокзале. А потом я увидела ее лицо, эти плотно сжатые губы, эти слезы, стоящие в глазах. Когда видишь такое лицо, все понимаешь без слов.
Я попыталась вытолкать ее. Я кричала:
— Уходи! Уходи!
Джимми пришлось встать между нами и развести руки в стороны, чтобы я до нее не добралась.
Когда тетушка Ду подтвердила мои ужасные опасения, я закричала:
— Как ты можешь говорить мне такое? Ты что, думаешь, это шутка? Как ты можешь говорить матери, что ее маленький сын умер? Он не умер! Я же спасла его! Я отправила его в Харбин!
Но она не обиделась на меня. Она проделала весь этот долгий путь, зная, что я возненавижу ее. Оказалось, что японцы вырастили тысячи крыс и заразили их страшной болезнью. Когда война закончилась, они не убили крыс, а отпустили, и спустя год разразилась катастрофа. Люди заболевали, бежать им было некуда, эпидемия быстро разрасталась, потому что, кроме крыс, заразу разносили блохи и клопы. Бедный малыш Данру сгорел за один день.
Но и это было не все. Цзяго умер тоже.
Мне хотелось броситься в Харбин, чтобы напоследок прижать сына к груди. Хотя бы раз. Хотя бы затем, чтобы убедиться, что это не ошибка. Он же почти никогда не плакал и спал так крепко, что его непросто было разбудить. Ведь никто не знал Данру так, как я, и никому другому он не доверял так, как мне.
Тетушка Ду сказала, что моего сына и Цзяго похоронили в тот же день, как они умерли. Так скоро, что никто не успел осознать случившееся. Пришлось сжечь все, что было в доме, чтобы уничтожить всю заразу на тот случай, если в вещах остались насекомые. Одежда Данру и его игрушки тоже сгорели, и у меня ничего не осталось на память о нем. Он ушел совсем.
Только на следующий день я спросила тетушку о Хулань:
— Где она? Почему не приехала с тобой?
И тетушка ответила, что Хулань осталась в Харби не ухаживать за могилами. Каждый день она приносила Цзяго и Данру еду, говоря, что надеется, что там, в другой жизни, они уже растолстели.
— Ей бы этого так хотелось, — сказала тетушка. — Она собирается немного погодя переехать в Шанхай. Больше ее в Харбине ничего не держит. Сейчас она хотя бы пришла в себя, а сразу после их смерти была невменяемой. Два дня она даже не плакала. В ее голове все перепуталось. «Как они могли умереть? Война ведь уже закончилась!» Хулань повторяла это снова и снова, а потом принялась мыть все в доме скипидаром. Затем она села писать тебе письмо, чтобы как можно мягче рассказать о том, что случилось с Данру.
Но она не знала, как написать «твой любимый сын», и пошла искать Цзяго, чтобы спросить его об этом. Хулань ходила и громко звала его. А потом я нашла ее в спальне. По щекам у нее текли злые слезы. Она кричала: «Цзяго! Цзяго! Не умирай! Что я буду без тебя делать? Как я теперь напишу “твой любимый сын”»?
А видишь, какая я худая вот на этой фотографии? Свитер провисает на плечах. Тут не различишь, но он темно-красный. А узор на груди и кармане вышит нитками, в которые вплетено настоящее золото. Твой отец попросил, чтобы я надела этот свитер для съемки. Он сам купил его, когда мне исполнилось двадцать девять, значит, это было начало весны 1947 года. Я никогда раньше не получала подарков на день рождения. Американцы дарят подарки на день рождения, а китайцы — нет. Я должна была бы радоваться, но все еще горевала по Данру. Все еще винила во всем себя. Поэтому Джимми не просил меня улыбаться. Я и не улыбалась. Поэтому здесь я именно такая, какой была в то время.
Как видишь, больше моих фотографий нет. Вскоре после этого кто-то увидел, как я вхожу в салон красоты, и на выходе меня поджидали два полицейских. Они отвезли меня в тюрьму.
Никто мне не объяснял, за что меня арестовали. Я попала в женскую тюрьму с толстой деревянной дверью и высокими стенами. Как только я вошла, меня затошнило. Пахло ужасно, будто я сунула голову в туалет! Охранница провела меня вдоль длинного темного коридора, мимо длинных деревянных столов и скамей. На одну сторону выходили камеры, одна за другой. В каждой сидело по пять женщин, из тех, на которых на улице побоишься глаза поднять: в каждом лице своя трагедия. Вот туда меня и посадили, в одну из этих вонючих камер, с четырьмя другими женщинами.
Мне кажется, они поняли, что я оказалась там по ошибке, но смотрели на меня не с жалостью, а с любопытством. Четыре пары глаз тихо рассматривали мое
Почти все эти женщины носили грязные штаны и рубахи. Их кожа покраснела и огрубела, волосы засалились.
Вдруг одна из них хрипло сказала:
— Эй, сестренка, садись, не стесняйся. Побудь с нами!
Остальные засмеялись, хоть и не злобно. Наверное, они подумали, что шутка поможет мне успокоиться. Потом другая женщина, помоложе, вскочила с деревянного стула:
— Садись сюда.
Все снова засмеялись, а она быстро натянула штаны. Только тогда я увидела, что она сидела не на стуле, а на деревянном туалете, стоявшем в углу камеры. Этот туалет использовался для всего, и никакого уединения! Смыть было нельзя, даже накрыть крышкой, ничего подобного! И все, что там оставляли, так и плавало в мерзком супе.
В другом углу на полу лежал тонкий матрас, достаточно широкий, чтобы на нем в тесноте уместились три арестантки. Трем другим оставалось сидеть на голом цементе.
Всю ночь я простояла, волнуясь не за себя, а за Джимми. Я представляла, как он ищет меня, бегает по парку, заглядывает в кинотеатры. Он был хорошим человеком, заботливым и добрым, но не сильным. Ему никогда не доводилось преодолевать трудности. Я лишь надеялась, что тетушка Ду поможет ему меня разыскать.
К утру, когда у меня уже дрожали ноги, за мной пришла охранница. Она прокричала мое имя:
— Цзян Уэйли!
— Здесь, я здесь! — крикнула я в ответ.
Я думала, меня отпускают, но охранница надела на меня наручники, словно на опасную преступницу. А потом меня посадили в грузовик вместе с другими женщинами в наручниках. Мои соседки выглядели закоренелыми воровками. Никто не знал, куда нас везут, — может быть, за город, чтобы расстрелять? Нас связали, как животных, и бросили в грузовик, будто везли на рынок. И мы толкались боками на каждом повороте.
Но грузовик остановился возле здания областного суда. Когда я вошла в зал, то первым, кто попался мне на глаза, был Вэнь Фу. Он победоносно улыбался, видя мои унижения. Мои волосы растрепались, платье помялось, а кожа источала запах того места, где я провела ночь.
Тут до меня донесся громкий шепот:
— Вот она!
Я увидела тетушку Ду, Пинат и Джимми — его счастливое, но искаженное болью лицо. Позже я узнала, что все произошло именно так, как я думала. Именно тетушка Ду пошла в дом моего отца и потребовала сказать, где я. Так она выяснила, что сделал Вэнь Фу.
Судья предъявил обвинение. Меня судили за то, что я украла у своего мужа сына, которому позволила умереть, а вдобавок и фамильные ценности. За то, что бросила законного китайского супруга, чтобы сойтись с американским солдатом, с которым познакомилась во время войны.
Меня так трясло от гнева, что я едва могла говорить.
— Это все ложь, — тихо сказала я судье. — Мой муж развелся со мной уже давно, во время войны, когда приставил к моей голове пистолет и приказал написать заявление о разводе.
Я сказала, что ничего не крала из дома отца, а лишь забрала то, что принадлежало мне. И как меня можно обвинять в том, что я оставила мужа, если он сам со мной развелся и живет с другой женщиной?
А я теперь жена другого мужчины, и мы уже зарегистрировали наш брак.
Я видела, как Джимми кивнул, и кто-то его сфотографировал. Потом по залу разнесся шепот. Я видела, что там сидели зрители, точно в театре. Они пришли в суд из любопытства и от скуки. Эти люди указывали на нас с Джимми пальцами и шептались. Потом тетушка Ду пересказала мне, что они говорили.
«Смотрите,
«Да какой же из ее нового парня иностранец? Видно, что он китаец!»
Но тут улыбающийся Вэнь Фу обратился к судье: — Развода не было. Моя жена все перепутала.
Может быть, мы когда-то и ссорились, и я сказал ей, что если она не будет вести себя как следует, я с ней разведусь.
Он выставлял меня дурехой, которая не в силах вспомнить, разведена она или нет.
— Если мы действительно в разводе, то где же заявление? — продолжал Вэнь Фу. — И где свидетели?
Тут же вскочила тетушка Ду:
— Здесь! Я свидетельница. А моя племянница, которая сейчас живет на севере, — второй свидетель.
Какой замечательной была эта тетушка Ду!