Эми Тан – Кухонный бог и его жена (страница 65)

Вскоре мы уже снова были на рынке, многолюдном как никогда раньше. Люди, выжившие во время налета, решили не откладывать покупок. Кусок мяса или пара обуви перестали быть для них лишней тратой или роскошью. Ведь жизнь могла оборваться в любую минуту, под вой следующей сирены.

Мы с Хулань вернулись к торговцу, чтобы купить грибы, которые нам так понравились. Торговец сказал, что во время бомбежки ничего не потерял, что весь его товар цел и невредим. Мы поздравили его, и он предложил нам хорошую иену. Все ощущали прилив щедрости.

— Ее сын такой умница, — сказала Хулань, показывая на Данру. — Ему нет еще и года, но когда завыли сирены, он не плакал. А когда стали падать бомбы, он решил, что это гром от молнии. Он повернулся, подождал молнии, а когда все закричали, стал хлопать в ладоши.

Я была очень горда тем, как Хулань рассказывает о моем сыне, и подбросила его в воздух, чтобы он рассмеялся.

— О, да ты у нас настоящий пилот!

— Какой хороший мальчик! — сказала Хулань.

— И такой умница!

— И такой умница!

Всю дорогу домой мы с Хулань во всем соглашались друг с другом. Как хорош Данру, как повезло, что мы живы, как дешево мы сделали покупки на рынке!

В тот вечер мы отпраздновали удачный исход первой бомбежки роскошным ужином и большим количеством ароматного чая. Тетушка Ду и служанки хохотали, в который раз рассказывая, где они сидели или стояли, когда завыли сирены. На десятом круге истории стали глупыми и смешными, и мы все продолжали хохотать, пока слезы не потекли из глаз.

Я несла вниз ночную вазу, — говорила горничная. — И вдруг — бабах! А потом — бубух! И на пол упала бомба! Пахучая катастрофа!

— Ты думаешь, это ты испугалась? — вторила тетушка Ду. — Я гналась за курицей с топориком в руках, и вдруг оказалось, что это курица гонится за мной!

— Так мы и стояли, Уэй-Уэй и я, спорили о том, в какую сторону бежать, — дождалась своей очереди Хулань. — Вот точно вам говорю, когда бомба уже над твоей головой, не время спорить, куда бежать ногам!

Спустя два дня бомбардировщики прилетели снова. И мы снова побежали к городским воротам, и снова вернулись домой невредимыми, чувствуя себя настоящими счастливчиками. В тот вечер мы тоже праздновали, но уже не так шумно. Мы опять делились друг с другом забавными историями, только до слез больше не смеялись.

Через два дня они снова прилетели, и на этот раз нам стало не до шуток и смеха. Мы тихо разговаривали. Тетушка Ду слышала, что чью-то жену сильно ранило. Хулань удивлялась, почему наши самолеты не наносят ответного удара, и надеялась, что наши мужья скоро вернутся из Чунцина. Я упомянула, что японские самолеты всегда прилетают с востока, и тетушка Ду согласилась:

— Да, всегда с востока.

Вот так всё и было. Самолеты продолжали летать, примерно по три раза в неделю, всегда утром. Уж не знаю, почему им так нравилось утром, может, и не было никакой особой причины. Просто такая работа: бомбить Куньмин по утрам, а Чунцин — после полудня. И эти бомбежки стали частью нашей жизни.

Мы продолжали пугаться, когда слышали сирены, но уже не бросали вещи, которые держали в руках, а аккуратно ставили их на место. Тетушка Ду следила, чтобы мы не оставляли на печи кастрюль и сковородок.

— Какой смысл спасать жизнь, чтобы потом возвращаться к пепелищу? — говорила она.

Хулань приготовила сумку с едой и держала ее у выхода, чтобы прихватить с собой. Данру тянул ко мне ручки, готовый к побегу. И мы шли, очень быстро и серьезно, будто на похороны, надеясь, что в конечном итоге покойниками окажемся не мы.

Иногда мы ходили к северным воротам, иногда к восточным. На пути нам попадались дома, разрушенные предыдущими бомбежками. У построек вокруг них стены были невредимы, но отсутствовали соломенные крыши — словно ветром посрывало шляпы с голов.

Добравшись до ворот, мы либо спрыгивали в ямы, либо прятались за деревьями. Там мы беседовали с одними и теми же людьми, которых встречали там день за днем, обмениваясь рекомендациями насчет лавок, торгующих лучшей лапшой, лучшей пряжей или микстурой от кашля.

Я всегда выбирала нужные ворота, это правда. Трижды в неделю нашим жизням грозила опасность, но ни разу мы сами не попадали под бомбежку. Я уже начала думать, что у меня есть врожденная способность избегать бомб, потому что, кроме ворот, я верно выбирала еще и маршрут, и укрытие.

И так расслабилась, что перестала бояться.

Однажды, поспав после обеда, Хулань сказала, что нам надо сходить на рынок. Данру еще спал, поэтому я оставила его с тетушкой Ду. Сначала мы пошли в овощные ряды, чтобы купить свежий маодо, сладкую на вкус зелень, дефицитную и очень дорогую. Но я все равно ее купила.

Конечно, мне повезло, что у меня были деньги на такие покупки. Большинству не хватало даже на самую простую пищу. Но, если во время войны у тебя оказывались деньги, тебе и в голову не приходило откладывать их на потом. Для нас шанс попробовать что-то новое значил то же самое, что для вас, американцев, призыв: «Ешь, пей, обзаводись семьей». Это придавало смысл жизни, даже если ей суждено было оборваться через минуту.

Так что мое приданое таяло очень быстро. Иногда я даже не особо старалась сбить цену. А торговцы всегда были рады меня видеть.

— Мисс! Мисс! — кричали они. — Посмотрите сюда, здесь самые свежие проростки фасоли! Самые вкусные утиные яйца!

Когда мы шли к рыбным рядам, Хулань сообщила, что наконец получила письмо от Цзяго, и показала мне конверт.

Хотя муж и учил ее читать и писать, она прилежностью не отличалась. Так и вышло, что спустя четыре года брака и уроков чтения она могла различить только цены на рынке и названия своих любимых продуктов: «рыба», «свинина», «лапша».

Разумеется, она тщательно скрывала это от Цзяго, делая вид, что способна прочесть что угодно! Если я читала объявление, прикрепленное на стене возле рынка, она спрашивала меня, о чем там пишут. А потом вечером я слышала, как она говорит Цзяго:

— А что там с этими беспорядками на железной дороге? Я читала об этом сегодня на рынке.

Вот Цзяго и думал, что сумел преодолеть нерадивость своей ученицы. И вот теперь написал жене длинное письмо, уверенный, что она прочтет его сама. Хулань протянула мне лист, сказав, что ее очки сегодня что-то плохо работают и ей не разглядеть такой мелкий почерк. Глупая отговорка: Цзяго выводил крупные аккуратные знаки, словно обращался к школьнику. Так, как показывал Хулань, когда ее учил.

— Дорогая жена, — прочла я вслух. — Как долго я собирался тебе написать, и только сейчас это сделал. Сегодня я думал о нашем разговоре на Зеленом Озере и о мучительных словах, сказанных там.

— Ах! — Хулань выдернула письмо из моей руки. — Он ничего такого не говорил!

И она засмеялась, будто услышала шутку. Хулань всматривалась в строки, надеясь, что очки помогут ей распознать смысл написанного.

— Так читать или нет? — спросила я.

Она не сразу вернула мне письмо.

Я быстро просмотрела его перед тем, как начать читать снова, теперь уже медленнее.

— Надеюсь, что слезы твои уже высохли. Сердце мое и печень горят от страданий, хотя они не идут ни в какое сравнение с той болью, какую причинил тебе я, будучи таким никчемным мужем.

— Хватит! Хватит! — закричала Хулань, прикрыв одной рукой рот, а второй потянувшись за письмом.

Я медленно протянула ей его, и она убрала письмо в сумочку, повернувшись ко мне спиной. Когда она развернулась обратно, ее лицо было жестким.

Несколько минут мы шли в молчании, и я не могла придумать ничего, чем уместно было бы его нарушить. Мне было неловко, потому что я уже знала то, что она хотела от меня скрыть. Передавая ей письмо, я успела быстро прочитать оставшиеся несколько строк. Цзяго сожалел, что так и не исполнил супружеского долга, и теперь клялся стать Хулань настоящим мужем. Если выживет. И надеялся, что к следующему году она станет матерью его ребенка.

Я была потрясена этой новостью. Неужели их брак походил на союз брата и сестры? Или монаха и монахини? Что еще это могло значить? Почему у Хулань до сих пор не было детей? Цзяго не желал ее? Хранил верность призраку ее сестры? Или, как Вэнь Фу, встречался с другими женщинами?

В тот момент я стала лучше понимать ее саму и те слова, которые она бросила, когда я жаловалась на сексуальный аппетит своего мужа. Я вспомнила, с какой завистью Хулань смотрела на меня, качающую на руках Данру, и простила ее, сожалея о собственных недобрых мыслях о ней.

А еще я почувствовала зависть к этому лишенному сексу браку, сравнивая его со своим, лишенным любви. Теперь я только удивлялась тому, как эта женщина могла хранить столько секретов.

— Только не думай, что Цзяго в чем-то провинился, — сухо заговорила Хулань. — Мы всего лишь немного поссорились, из-за совершенно обыкновенной вещи, настолько незначительной, что я уже и забыла, о чем шла речь.

— Я ни о чем подобном не думала, — начала отвечать я. — Мне всегда Цзяго казался очень добрым, очень хорошим…

И в этот момент взвыли сирены.

— Как такое может быть? — нахмурилась Хулань. — Сейчас же не утро, а середина дня.

И она повернула в сторону дома.

— Не глупи! — крикнула ей я. — Дома все равно никого не будет. Они уже выбегают из дверей, чтобы спрятаться у ворот.

Я придумала, что нам надо делать. Пусть Хулань отправляется к северным воротам, а я пойду к восточным. А потом мы направимся домой, ища друг друга и всех остальных. И еще я, практичная женщина, добавила, что тогда мы еще успеем зайти на рынок за рыбой на ужин. Мы расстались с улыбками.