Эми Эндрюс – Нарушаю все правила (страница 29)
Закончив работу, она уставилась на получившееся творение, не веря собственным глазам. В черно-белых тонах это озеро проявилось на бумаге во всей своей величественной красоте, и Би наполнило непривычное чувство гордости и удовлетворения, а также будоражащая потребность делать это снова и снова. Впрочем, это импульсивное желание творить вовсе не доставило Би радости и восхищенного трепета. Оно скорее вселило в нее некое мрачное предчувствие. Это была та самая «скользкая дорожка», о которой ее бабушка говорила отцу однажды поздним вечером, после того как двенадцатилетняя Би спросила, можно ли ей после школы ходить на занятия по изобразительному искусству.
«Ты что, хочешь, чтобы она сделалась такой же, как и мать?»
Би тогда с ужасом отшатнулась от такой перспективы, потому что, как бы ни любила она маму, девочка понимала: жизнь с таким творческим темпераментом исполнена взлетов и падений. Неуравновешенная и эксцентричная, постоянно неустроенная, пугающая неизвестностью и непредсказуемостью. Как в тот раз, когда мать оставила маленькую Би с человеком, которого сама едва знала, на целых два дня, чтобы отправиться на равнину Карризо писать пейзаж с только распустившимися полевыми цветами.
Все в итоге закончилось хорошо, и та женщина оказалась исключительно доброй и вкусно готовила, однако Би очень пугалась ее большой собаки, а еще боялась, что мама может просто о ней забыть.
В свои двенадцать Би вовсе не хотела стать таким же неустойчивым и ненадежным человеком. Из-за кого отец порой чуть с ума не сходил от тревоги, не зная, где ее искать. Би и сейчас бы не желала быть таким человеком. И все же… За этот час давно уснувшая внутренняя связь с матерью всколыхнула ее вновь. Та самая связь, которую чувствовала Би в детстве всякий раз, наблюдая за маминой работой.
И ощущать эту связь было чрезвычайно приятно.
– Вот черт! – восхищенно воскликнула Сюзанна, поглядев в ее работу, когда Би положила угольный карандаш обратно в корзину и всмотрелась в собственное творение. – А у тебя хорошо получается.
Би сморгнула невесть откуда взявшиеся слезы.
– Да, вышло неплохо, – пожала она плечами.
Сюзанна рассмеялась, после чего склонилась поближе к Би и заговорщицким голосом произнесла:
– Мне не хотелось бы тебя пугать, Би, но, думаю, ты в конце концов могла бы стать художником.
Нервно рассмеявшись (потому что
– Ну что ж, огромное спасибо за компанию, но мне пора идти.
У нее был крайне занятой день… при отсутствии каких-либо занятий.
Она хотела было вырвать из альбома лист со своим рисунком, однако Сюзанна удержала ее, взяв за руки:
– Оставь этот альбом у себя. На всякий случай – вдруг муза снова посетит.
В среду, во второй половине дня, Остин толкнул с детства знакомую калитку и прошел по дорожке, ведущей к аккуратному бледно-желтому, обшитому вагонкой бунгало на Волнат-стрит. Трава везде была аккуратно скошена и даже выстрижена в недоступных косилке местах, так что ни травинки не высовывалось на бетонный бордюр. В два шага Купер поднялся на широкое крыльцо и подошел к темно-коричневой глянцевой двери с блестящим медным молоточком, пристроенным на уровне носа. Справа и слева от двери вдоль стены стояло с полдюжины растений в разнокалиберных горшках.
Заявился он сюда не просто так.
В конце дежурства Остин уже направился было к выходу, чтобы уехать домой, когда Арло нагрузил его новым вызовом. Причина вызова была сумбурной – говорили что-то насчет пропавшей диадемы и опрокинутых цветов. Все это звучало весьма невразумительно, и Арло захотел, чтобы Купер в этом разобрался. Остину ничего не оставалось, как, скрипя зубами, подчиниться.
Обычно он с улыбкой отвечал: «Слушаюсь, шеф», – поскольку с удовольствием нес свою службу в этом маленьком городке, где полицейских вызывали, как правило, по мелочам. Однако он не видел Беатрис уже с выходных и не способен был думать о чем-либо ином, кроме как заехать к ней после работы. А потому все, что оттягивало эти планы на потом, вызывало у Остина лишь раздражение.
И он сам был виноват, что они не встречались. Причем вовсе не потому, что в ее глазах ему хотелось казаться этаким хладнокровным и легкомысленным – дескать, «все пофиг, детка», – но потому что Остин боялся спугнуть ее своей напористостью, боялся выглядеть слишком нетерпеливым и даже отчаявшимся. Беатрис постепенно обретала почву под ногами в малознакомом городе, заводила новых друзей – и это было на самом деле очень хорошо. Очевидно было, что она до сих пор сильно злится на что-то, заставившее ее порвать с прежней жизнью, и Остину хотелось стать интересной и приятной частью ее нового существования, а не просто каким-то встречным ухарем, готовым с ней пуститься с места в карьер.
Да, они флиртовали друг с другом, и Остин был более чем уверен, что происходящее сейчас между ними сближение неизбежно – если она чувствует это взаимопритяжение хотя бы вполовину так же сильно, как он. Но ему хотелось, чтобы Беатрис сама захотела этой близости. Чтобы это произошло легко и естественно и чтобы она сама к этому стремилась. Чтобы это было не результатом его нахрапистости и не следованием навязанной программы действий.
У Остина сложилось впечатление, что из-за его возраста Беатрис вообще не воспринимает его всерьез как кавалера или потенциального партнера, и он вполне это понимал. И по такой причине счел за лучшее (или, скорее, смирился с этим) немного сбавить обороты и позволить их отношениям развиваться своим ходом. Потому что еще ни к одной женщине Остин не испытывал таких чувств и ему не хотелось по неосторожности все испортить.
Таким образом, он продолжал изображать хладнокровную невозмутимость – однако четыре дня было уже более чем достаточно! В этот вечер в «Лесорубе», как всегда, намечались линейные танцы – быть может, она согласилась бы с ним туда пойти?
Но для начала необходимо было решить вопрос с некой пропавшей диадемой.
Остин пару раз стукнул молоточком в дверь, и старушка Дженнингз в считаные мгновения приоткрыла дверь. На носу у нее сидели очки в тонкой металлической оправе, а белые седые волосы были убраны назад точно такой же заколкой, как и тогда, когда она работала на почте, а Купер был еще мальцом.
– Ну, здравствуй, Малой, – просияла миссис Дженнингз. – Прости, что доставила беспокойство. Глупо было вам звонить на самом деле.
– Ничего, ничего, миссис Дженнингз, – ободряюще улыбнулся ей Остин, старательно подавляя ненависть к своему старому прозвищу. – Вы всегда можете к нам обращаться, если вас что-то тревожит. Для того мы и существуем.
Шагнув назад, Остин дал возможность старушке открыть пошире дверь.
– Заходи, милый, – пригласила она.
Хорошенько вытерев ноги о коврик в прихожей, Купер прошел в гостиную, где в лучах вечернего солнца, пробившихся через распахнутую дверь, заблестели любовно натертые половицы.
– Присаживайся-ка вот сюда, – указала хозяйка на диван слева, – а я через секундочку приду.
Она куда-то заторопилась, и Остин предположил, что миссис Дженнингз отлучилась, чтобы порадовать его тарелочкой печенья или другой какой домашней выпечкой. И он никак не мог отказаться от угощения, не рискуя обидеть хозяйку. Потому что так у них здесь было принято. Стоило кому-то постучаться в дверь – и ему оказывали величайшее гостеприимство Восточного Колорадо. И Остин давным-давно усвоил, что полицейская служба – вторичное дело в сравнении с криденсовским радушием.
Даже если это означало, что срывались его планы в отношении Беатрис.
Сидя на диване в ожидании старушки, Остин вытащил из кармана брюк блокнот и ручку, чтобы сразу записать все детали происшествия. Как и весь остальной дом, гостиная была чистой и опрятной и содержалась в безукоризненном порядке. Слегка попахивало дезинфицирующими средствами и полиролем для мебели. И притом выглядело все предельно скромно. Ничего дорогого или вычурного. Никакой показухи. Как тут, черт подери, могла затесаться какая-то диадема, Остин не мог даже представить.
Миссис Дженнингз была совсем не того типа особой, чтобы украшаться диадемой. Как, впрочем, и все прочие дамы Криденса.
– Я ужасно неловко себя чувствую, – послышался голос хозяйки откуда-то из кухни, – но мне самой это больше не по силам.
Остин настороженно нахмурился. Что именно ей больше не по силам?
– Я обещала Сесилу, что возьму на попечение его Принцессу, но побитые цветочные горшки были уже последней каплей.
– Сесил – это тот, что жил тут по соседству?
Старик Сесил Грейнджер преставился с месяц назад.
– Он самый, – подтвердила миссис Дженнингз. – Просто когда он умирал, то так сильно переживал насчет своей Принцессы, что я не смогла ему отказать.
«Принцесса? Не с ней ли как-то связана история с диадемой?»
– Но после такой неудачи с диадемой…
«Ага! Наконец-то ближе к делу».
– Принцессе это очень не понравилось, – продолжала из другой комнаты старушка, – и сегодня утром она перекрушила мне дома все горшки с цветами. И это стало для меня последней каплей. Я была в полнейшем отчаянии и потому позвонила в полицию. И Арло мне сказал, что ты заглянешь и решишь вопрос.