Эльза Панчироли – Звери до нас. Нерассказанная история происхождения млекопитающих (страница 28)
Местные чиновники и высокопоставленные лица тоже посетили деревню, размышляя о том, как проводимая там работа может принести экономическую выгоду этому району. Исследования только начались, но все выглядело так, будто тут – одно из крупнейших костных захоронений в Южной Африке и реальное достояние сообщества.
В начале недели, когда наша команда прибыла на основное место раскопок, меня встретила сцена, которая всплывает у большинства людей, стоит им представить себе палеонтологические работы. Сухой пейзаж, команда в клетчатых рубашках и футболках, широкополых шляпах и солнцезащитных очках. Стереотип появился из-за культовой сцены в «Парке Юрского периода», где палеонтологи находят полный скелет велоцираптора в североамериканских пустошах. Есть несколько прописных истин: пейзажи, подобные этому, легко разрушаются, обнажая кости, а одежда выбирается из соображений практичности – износостойкая и защищающая от солнца. Так что обошлось без щеток, изящно отбрасывающих песок в сторону, чтобы откопать идеально сочлененные скелеты. Все это просто голливудские штучки.
Сумка со стамесками, которую я несла с собой, с громким звоном приземлилась. Передо мной лежали два огромных гипсовых слепка, похожих на гигантские грязные зефирки, бежевые от копоти. Два метра в поперечнике, они стояли в искусственных ямах с толстым дном, заполненным осадком от сезона дождей. Изодранные края мешковины выглядывали наружу, развеваясь на горячем ветру.
В прошлом году команда изучала скелет динозавра и скопление костей меньшего размера, которые, вероятно, принадлежали одной из немногих линий терапсидов, переживших массовое вымирание, – дицинодонтам. Проведя раскопки и оставив окаменелости в своих могилах, исследователи накрыли их защитным слоем грубой мешковины, пропитанной гипсом, в надежде, что затвердевшая оболочка защитит кости от непогоды до возвращения ученых.
Первую неделю полевых работ нам предстояло расширить и выкопать ямы, а затем смыть старый гипс и нанести новые слои. Во вторую неделю рабочие на экскаваторе перевернут многотонные маршмеллоу, чтобы мы могли оштукатурить их нижнюю сторону. Затем их погрузят на грузовик и отправят в семичасовое путешествие обратно в Йоханнесбург. В лаборатории Витватерсрандского университета команда южноафриканских исследователей уже приготовилась работать над перемешанным содержимым, окончательно освободив его для изучения.
Залежи костей в Кхемеге могут оказаться лучшим местом в Южной Африке для сбора окаменелостей триасового периода. Все, что нам сейчас было нужно, – собрать их.
Триас – самый недооцененный период мезозойской эры. Ему не хватает очарования юрского периода или самоуверенности мелового. Он – старший брат-интроверт, которого никто по-настоящему не понимает. Но стоит только приглядеться, и вы поймете, что беседа с ним куда интереснее.
Триас полон свежих идей. Этот период, охватывающий 51 миллион лет, начинается с опустошения конца пермского периода и проходит полный цикл, чтобы закончиться очередным массовым вымиранием. Его годы богаты событиями, и их изучение дало нам беспрецедентные знания о том, как жизнь восстанавливается после практически полного уничтожения.
Нам хотелось бы думать, что массовое вымирание – явление редкое. Викторианцы изо всех сил пытались переварить эту обрушившуюся на них реальность, которая никак не вязалась с их представлениями о боге. Однако мы уже привыкли к исчезновению видов. Некоторым из нас, естественно, стыдно за недавние потери, вызванные деятельностью человека, однако во многих это, напротив, пробуждает непонятное самодовольство. Когда смерть принимает большие масштабы, человечество немного теряется, не зная, как себя вести. Комик Эдди Иззард однажды пошутил, что, когда число смертей исчисляется сотнями тысяч, мы не ужасаемся, а почти что готовы сказать: «Отличная работа!» [64]
Палеонтологи, изучающие останки, прекрасно осознают хрупкость жизни. Мы просто живем в промежутке между вымираниями, в паузе между ударами сердца нашей планеты.
Благодаря окаменелостям известно по меньшей мере о 20 массовых вымираниях. Какие из них считать «крупнейшими», определяет статистика. В 1982 году два палеонтолога, Джек Сепкоски и Дэвид Рауп, изучили количество групп морских беспозвоночных животных в летописи окаменелостей. Они сравнили, сколько видов появлялось и исчезало с течением времени, с обычной фоновой частотой вымираний. В среднем продолжительность жизни видов составляет от одного до четырех миллионов лет. Скорость, с которой они появляются (называемая видообразованием) и снова исчезают, повышается и понижается, подобно ровному дыханию.
Сепкоски и Рауп выделили в летописи окаменелостей пять точек, где скорость вымирания значительно превышала видообразование. Событие конца пермского периода было, безусловно, самым крупным, за ним следуют события конца триаса и конца мела, а также еще два вымирания, одно в девоне и одно в силуре – классическая «большая пятерка». Недавно список пополнился еще несколькими событиями. Один пренеприятный всплеск случился за 10 миллионов лет до конца пермского периода, а еще один был выявлен в триасе. И конечно же, происходящее прямо сейчас вымирание, вызванное чрезвычайно недальновидным приматом [65].
Мы часто озабочены выявлением движущих сил массового вымирания. Сюда входят мощные извержения вулканов, астероиды, изменение уровня моря, изменение климата и тектоника плит, или же сочетание нескольких из них – они изменяют окружающую среду так быстро и радикально, что устоявшиеся формы жизни с ними просто не справляются. Хотя все мы, естественно, хотим знать причину болезни, понять процесс выздоровления куда важнее.
Один из выводов, полученных в результате работы Сепкоски и Раупа, заключается в том, что, несмотря на ритмичное разрушение, не менее ритмична и другая история. История о том, как жизнь возвращается в нормальное русло. И это не просто любопытная эволюционная загадка; она поможет нам оценить все последствия наших действий как инициаторов последнего массового вымирания и предвидеть реакцию природы в ближайшие столетия.
После массового вымирания в конце пермского периода немногим выжившим группам четвероногих пришлось тяжко. Вокруг экватора простиралась огромная мертвая зона, температура суши и моря делала существование чего бы то ни было практически невозможным. В это время в летописи горных пород появляется «угольный пробел», потому что не было лесов, которые могли бы создать залежи, способные его сформировать. Точно так же здесь почти нет кораллов или кремня, который обычно образуется в результате постоянного выпадения богатого кремнеземом планктона на морское дно.
Экстремальные условия и утрата сложных сред обитаний по всему земному шару оказали странное воздействие на разнообразие видов. Некоторые группы, которые, выйдя из огня да в полымя, как неубиваемые терминаторы, сумели пережить изменения – но не обязательно в долгосрочной перспективе. Такие виды называют «таксонами катастроф» (таксоны – группы организмов). Хрестоматийный пример – представитель могущественной линии синапсидов. А точнее, род листрозавров, принадлежащий к дицинодонтам, сочетание клюва и бивня которых отличает эту группу от других терапсидов пермского периода.
Если вы начнете копаться в костях самого раннего триаса, то непременно найдете листрозавра. Эти решительные травоядные были повсюду, процветая от лавразийской головы Пангеи до ее антарктических ног. Они настолько широко распространены на ныне разделенных массивах суши, что их присутствие в летописи окаменелостей на нескольких континентах стало ключевым доказательством тектоники плит и существования суперконтинента Пангея.
Виды листрозавров варьировались от размеров кошки до размеров коровы. Все они были полноватыми, коротконогими и полусогнутыми, в отличие от более прямой позы других терапсид. Хвосты у них были короткие – маленький треугольник, торчащий из спины. Пробираясь сквозь подлесок, они поедали травянистую растительность, которая пришла на замену пермским лесам. Более мягкие, низкорослые растения без древесных стеблей, такие как полушник, мхи и ликофиты, исчезали в клювах-секаторах этих дицинодонтов. До 90 % всех позвоночных, живших на заре триаса, были видами листрозавров. Это один из немногих известных нам случаев в истории, когда одна небольшая группа четвероногих настолько заполонила Землю – самая что ни на есть чума [66].
Организмы, образующие экосистемы после стихийных бедствий, как правило, неприхотливы: они едят что попало и адаптируются к различным условиям окружающей среды. Вполне вероятно, что листрозавр не был привередливым едоком. Остатки нор предполагают, что он мог укрываться в них от суровой жары и кислотных дождей, что еще больше способствовало выживанию вопреки всему.
Он был не один на этой восстанавливающейся планете. Листрозавра сопровождала разрозненная группа собратьев-терапсидов, тероцефалов и цинодонтов. Этих выживших было немного, но тем не менее они держались. Некоторые древние родственники амфибий тоже пережили катастрофу, быстро восстановившись и став водными хищниками. Рассеянные остатки рода рептилий тоже заявили о своих притязаниях на землю: родственники гигантских пермских парейазавров и предки всех ныне живущих рептилий и архозавроморфов делили очищенную Землю. Поначалу они были относительно небольшим компонентом экосистемы.