Эля Саммер – Под прицелом твоей души (страница 29)

Мои пальцы сильнее вцепились в его светло-русые волосы, и я ощутил, как он напрягся, весь, до последнего сухожилия. Вит не закричал. В его взгляде плескался не просто страх, там было нечто глубже, забытое, как старая рана: стыд, смешанный с отвращением к самому себе. И всё же он молчал, это сводило с ума. Я ждал от него чего угодно: чтобы он заорал, выругался, завыл, чтобы дал мне хоть что-то, за что можно уцепиться. Но он упрямо глотал боль, боясь даже звуком признать, что с ним происходит. И чем тише он был, тем сильнее во мне разрасталась злость.

Я резко оттолкнул его голову и выпрямился, с трудом удержав равновесие. Всё тело ныло, особенно спина и руки. Тяжесть последних суток въелась под кожу и не отпускала. Но я заставил себя стоять. Где-то рядом Мирон попытался что-то вымолвить. Его рот размыкался, но из горла вырывались только хриплые обрывки дыхания, от чего он захлёбывался в этом затишье, натянутом до предела.

– Что-то хочешь добавить?

Тела Мирона и Виталика сотрясал тихий плач. Они выглядели как загнанные в угол животные, у которых не осталось ни сил, ни надежды. В этот момент пальцы Мирона так крепко сжали плечо брата, что костяшки побелели. Он пытался удержаться за эту связь, как за последнюю соломинку. И в тот момент, глядя на них, я вдруг почувствовал, как в голову вонзили раскалённый штырь.

Какого хрена…

Боль накатила внезапно. Она выстрелила в виски с такой силой, что мои ноги подкосились. Пол подо мной стал мягким и зыбким, словно я стоял на болоте. В глазах всё поплыло, пространство передо мной стало размытым пятном. Я инстинктивно ухватился за стеллаж позади, но пальцы не слушались, их охватил мелкий, незаметный тремор. Доски под рукой оказались скользкими от пота и крови, и я с трудом удерживал равновесие. В голове громко стучало. На секунду перед глазами всё потемнело, и я почти потерял ориентацию. А в следующий миг в ушах взвился пронзительный свист, острый, как лезвие, длинный и нестерпимо звонкий. Он заполнил собой всё вокруг, вытеснил мысли, заглушил дыхание, и мир скатился в один бесконечный, режущий звук.

Внезапно передо мной появилась размытая фигура. Я знал, кто это, даже не вглядываясь: Алик. Его силуэт двигался неестественно, как если бы я смотрел на него через мутное стекло. Друг говорил, но я не слышал ни одного слова, только монотонный гул. Я пытался понять, что он говорит, но звуки были такими далёкими, будто он находился в другом мире. Всё, что я слышал, это оглушающий рёв, в голове зазвенели сотни сломанных телефонных аппаратов одновременно. Я почувствовал, как Захаров положил руки мне на плечи. Он тряс меня с силой, пытаясь вернуть в реальность, но это казалось бесполезным. Шум внутри начал нарастать, заполняя каждую клетку. Но теперь это был не просто звон, это была смесь боли и отчаяния. И вдруг… шум сменился на крики.

Они ворвались в тишину, разорвав её, как стекло под молотком. Резкие, яростные, невыносимо громкие. Ощущение, что кто-то орал прямо мне в ухо. Я дёрнулся всем телом, обернулся, как по команде, пытаясь вырваться из чужого голоса, но всё вокруг оставалось прежним. Пустота. Затхлый воздух, пыль бетона… Никто не кричал. Это было только во мне.

Я замер, прислушиваясь, как голоса нарастают, заливая уши. Голова гудела, а внутри завёлся осиный рой. И в этом сумбуре, среди слепого звона и боли, я узнал его. Голос. Он вспыхнул в памяти, как ожог, как спичка по чиркашу… Даже если бы прошло тысячу лет, я всё равно бы помнил.

Гордей.

Моё дыхание сбилось. Грудная клетка сжалась, её стянуло железным обручем. Я зажмурился, инстинктивно, надеясь, что это могло остановить происходящее, но стало только хуже. Из темноты под веками начали всплывать образы. Яркие, болезненно чёткие, вырванные из прошлого, как слайды, которые кто-то прокручивает прямо у меня в голове. Воскресное утро, крики, дверь, хлопок, шаги, его лицо. Всё вернулось. Не в воспоминаниях, в ощущениях. Это происходило здесь и сейчас.

Я вижу себя маленьким, сжавшимся в углу кухни. Линолеум под ладонями холодный, липкий, пропитанный запахом чего-то кислого и прогорклого. С маленького окна кухни пробивается рассветный свет, и всё вокруг кажется выцветшим, застывшим. В воздухе висит табачный запах сигаретного дыма, въевшийся в стены, одежду и кажется, даже кожу. Каждый звук отзывается во мне болезненным эхом. Отчим стоит над мамой. Он кажется огромным, заполняет собой всё пространство этой тесной комнаты. Лицо Гордея искажено гневом, и он больше не человек, а зловещая тень, нависшая над нами.

Голос у него хриплый, срывающийся, в нём почти не осталось слов, только грязный, низкий рык, пробирающийся прямо в вены. Мама лежит на полу, закрыв лицо руками, и тихо всхлипывает, стараясь не издавать ни звука. Она уже научилась: чем тише, тем меньше боли. Но это не помогает. Отчим всё равно поднимает руку. Он бьёт её снова и снова, а Кира всё ещё молчит. Ни звука. Кажется, именно это и злит его сильнее всего. Через какое-то время, может быть, минуту или две, я слышу, как ремень со свистом рассекает воздух, и этот звук режет по живому. Он впечатывается в память, словно удар пришёлся по мне. Я не забуду его никогда.

Сердце стучит так сильно, что кажется, этот звук слышно даже в соседней комнате. Дышать невозможно, тело сковано, ноги онемели, вросли в пол, а сам дом держит меня, не отпускает вперёд. Но тогда, в тот день, я сделал то, чего никогда раньше не осмеливался. Я поднялся. Медленно, неуверенно, как во сне, где невозможно пошевелиться. Меня трясло. Помню, как пальцы сами собой сжались в кулаки, а ладони оказались мокрыми от пота. Я подошёл ближе, наперекор каждой клетке, кричащей остановиться, и замер у обеденного стола, в двух метрах от матери. Маленький, худой, бледный, дрожащий от страха, но всё же стоящий.

Отчим не сразу обратил на меня внимание, не сразу понял, кто перед ним. А потом его взгляд изменился: глаза сузились, лицо стало жёстче. Только он приблизился, как меня захлестнуло одно-единственное чувство: сожаление. Захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, выскользнуть из этой кухни, проспать из жизни. Но было уже поздно.

– А вот и наш герой… – тяжёлая ладонь Гордея с сильным шлепком опустилась мне на затылок, от чего в голове зазвенели тысяча колоколов. На губах у него расползлась мерзкая ухмылка. – Почти не опоздал, щенок. Сейчас начинается самое весёлое…

Я помню, как зажимаю уши руками, крепко, до боли в висках, но это не помогает. Крики всё равно прорываются сквозь пальцы. Я слышу её захлёбывающийся, надломленный голос, мать зовёт не на помощь, а только пытается остаться живой. Вижу, как кожаный ремень с хлёстким свистом снова обрушивается на её спину, на руки, на лицо. Один удар, второй, третий… С каждым движением отчима её тело содрогается, как от разряда тока. Мама лежит на полу, свернувшись, пытаясь прикрыться руками, но это уже ничего не меняет. Щека у неё разбита, по подбородку стекает кровь, капли падают на линолеум, оставляя пятна, точно следы от чернил. Пальцы матери дрожат, плечи вздрагивают от каждого удара, а Гордей, ослеплённый яростью, не останавливается. Его лицо искажено, он дышит тяжело, срывается в отвратный рык, а ремень в руке отчима, как продолжение самой злобы.

Моё горло сжато, я не могу даже пискнуть. А внутри всё выворачивает, будто меня самого бьют этим ремнём. Я всё ещё не могу пошевелиться. Мне кажется, если сделаю шаг, он ударит и меня. Но я делаю. Не понимаю, как, не помню, почему. Просто в какой-то момент я уже рядом с матерью, почти нависаю над ней, судорожно хватаюсь своей маленькой, трясущейся ладонью за её тонкие пальцы, ощущая кровавую влагу под пальцами. Мама не двигается, лишь губы едва заметно шевелятся. Я стою рядом, не в силах отвести взгляд от лица матери, всё, что могу, это просто быть здесь. Держать её руку. Хоть так.

– А вот это уже по-настоящему трогательно, – ласково произнёс Гордей, глядя, как я загораживаю её. В его голосе мужчины звучит развлечение, предвкушение, даже азарт. – Ну что ж… теперь я просто обязан подойти к делу более ответственно.

Он почти с нежностью переворачивает ремень в руке, не спеша, с диким удовольствием, так, чтобы металлическая пряжка оказалась снаружи. Делает шаг вперёд. Когда наши пальцы с матерью переплетаются, и я сжимаю её руку изо всех сил, а отчим без колебаний наносит удар. Пряжка рассекает воздух со свистом и хлещет по левой стороне моего лица. Боль мгновенная, жгучая, словно по щеке прошлись лезвием. Кожа рвётся, кровь моментально заливает скулу, и мир вокруг исчезает. На секунду, на вдох, на боль…

Вспышка. Мир возвращается. Сначала неуверенно, похожий на приглушённый рокот. Реальность неспешно проступает сквозь пелену, не сразу, а поднимаясь из глубины, где всё было смазанным и мутным.

Где-то рядом голос. Он тянется ко мне, упорно, цепляется за остатки сознания, возвращая обратно. Не сразу удаётся различить слова, но интонации становятся всё чётче, а звук обретает ясность. Постепенно я начинаю осознавать, что лежу на диване в гостиной, и подо мной не липкий линолеум, а мягкая обивка. Пространство вокруг оживает. Свет за окном резкий, насыщенный, он сочится через стекло, и даже сквозь закрытые веки чувствуется его навязчивая яркость. Воздух прохладный, пахнет мокрой одеждой и чем-то аптечным.