Эля Рин – Похититель разбитых сердец (страница 42)

Я прикрыла глаза, вспоминая, что это же ощущение преследовало меня, когда… Когда я шла разбивать зеркало. Но ведь это же было предопределено? Почему реальность тогда сопротивлялась?

– Короче, – Лия резко выдохнула и вытерла глаза. – Там нет никакого смысла. В прошлом. Только безысходность.

Даша подсела к нам, обняла за плечи, и мы долго сидели так, покачиваясь туда-сюда. Без слов. Потому что их не было.

На завтрашнем занятии слов тоже… не особо прибавилось.

Мы собрались в комнате, где не было ничего, кроме стульев и проектора, который транслировал изображение прямо на стену. Белоснежную и удивительно ровную для этого дома, где столы скрипели, двери закрывались неплотно, из щелей в рамах дуло, а ступени на крыльце выглядели настолько старыми, что мне было страшно на них наступать. Провалишься еще… в подкрыльцовье. Будет самое что ни на есть физическое застревание в текстурах.

– Задание на экзамен состоит из двух частей. Сдать нужно будет сразу обе, к концу марта. Месяца с хвостиком вам должно хватить… То есть точно хватит, – Виксинтий внимательно обвел нас взглядом. – Первая часть – текст. Можете написать его от руки, или зафиксировать в файле, или начитать в записи. Не важно. В нем будет важно описать все максимально подробно. Вторая часть – правильная формула. Фиксируете события, записываете цифры и термины, и я отпускаю вас на каникулы.

Он включил проектор, и на стене появились алхимические символы. Но не темные, а самые что ни на есть традиционные, с представления которых Лира начала курс, пробежала по верхам и сказала, что они нам пригодятся… но потом. Вот то самое «потом» и наступило.

– Надо изучить процесс символической трансформации, приложить его к собственной душе, точно определить временные точки, начало и конец изменения, и правильно его записать. В целом – ничего сложного.

Символы на стене перетекали друг в друга. Кажется, это была цепочка элементов при создании философского камня. Или нет? Нигредо, альбедо, цинтринитас, рубедо…[8]

– Учебники в шкафу в коридоре, там же тетради, карандаши, ручки, даже чернила, кому что больше нравится, – Виксинтий широко раскинул руки и улыбнулся. – Берите все что хотите! Только потом на место возвращайте. Вопросы есть? – Он помолчал, глядя на нас. А потом выключил проектор. – Ну, раз вопросов нет, можно начинать работу. Проверю, как вы продвигаетесь, через неделю. Так же в десять.

– А… – я даже толком сформулировать не могла, что именно хочу сказать. Простите, но ничего не понятно? А можно как-то более четко задание сформулировать? Мне тут показалось, что часть занятия с подробными объяснениями провалилась в небытие, можно ли ее как-то оттуда достать? Но Кирилл успел первым:

– Простите, а не могли бы вы сказать, с чего начинать сочинение? Ну, его план хотя бы. Тема, идея… От чего отталкиваться-то?

Виксинтий пожал плечами:

– Все вопросы – во время занятия. А сегодняшнее уже закончилось, к сожалению.

И вышел из комнаты, оставив нас сидеть с открытыми ртами.

– Знаете что, – задумчиво сказала Даша. – Что-то я вдруг по Дэну соскучилась. По-моему, он темнил не так сильно.

– Нич-ч-ч-чего не понимаю! – сказала Даша смешным мультяшным голосом, сделала из листа с записями самолетик и отправила его в полет по комнате.

После приезда на метеостанцию прошло уже две недели, а мы ни на йоту не продвинулись в понимании того, что нам нужно сделать. После общения с Лирой, которая очень подробно объясняла задания и всегда была готова помочь, вытащить хоть что-то полезное из Виксинтия было слишком сложно. Мы выяснили, что он знает тысячу и один способ не ответить на прямо заданный вопрос. Зато, если подловить его в благодушном состоянии духа, когда он сидел во дворе, глядя на горы, или прогуливался по берегу озера, или перебирал старые приборы в крошечном закутке-лаборатории, можно было узнать что-то полезное. Вещи, которые он говорил, казались абсолютно случайными. Но мы их запомнили накрепко, потому что у всех было чувство: это кирпичики, из которых в итоге можно выстроить понимание предмета.

Даше он сказал:

– То, что тебе кажется началом конца, было началом всего.

Лие заявил:

– Жаль, что ты не видела красный.

А мне:

– Повезло, что ты пыталась учить итальянский.

И действительно, пыталась на втором курсе обычного универа, но быстро забросила.

Обычно вне занятий Виксинтий был дружелюбным, ворчливым и заботливым и напоминал курочку-квочку, которая возится с неразумными цыплятами. Но когда начинал говорить этими самыми загадками, то смотрел в другую сторону и произносил слова чужим, серо-стальным голосом, не похожим на человеческий. В нем было гораздо больше шума ветра и звона топора по дереву, чем обычных звуков речи.

Пытаясь разгадать подсказки, мы принесли Виксинтию пачку сочинений в следующем духе: «Как я на паре итальянского влюбилась», «Как я начала учиться в академии», «Пятьдесят оттенков любимого красного» и так далее, и в том же стиле. Все они были отвергнуты. Преподаватель улыбался уголком губ, сокрушенно качал головой и возвращал записи обратно.

– Не в ту сторону смотрите, – говорил он.

Вот и сегодня. Не в ту. Неужели мы разучились думать? Ведь во время осенней практики подсказка нашлась с первого раза… Хотя там и времени на размышления было всего-то до вечера.

– Это все иллюзия безопасности, – сказала Лия. – Мы расслабились и потеряли хватку. Виксинтий сказал, что до весенних каникул с нами ничего не случится – вот все и превратились в безвольные оладики. Не хватает Дэна с метафорическим топором.

– Может, наоборот, хорошо, что над душой никто не стоит, – тут же отозвалась Даша. – Великое делание суеты не терпит. Мы же в себе не какую-то шестеренку должны подкрутить, точечно, а в целом поменяться. Любой духовной практике нужны отрешение и расслабление… Может, и хорошо, что нас тут попустило.

Или плохо.

Потому что тем же вечером Миша провалился под лед и чуть не утонул. Презрев запреты Виксинтия, они с Кириллом отправились на озеро и «слегка потеряли бдительность».

– А я ведь предупреждал, – проворчал Виксинтий, вытаскивая горе-водолаза на берег. Кирилл в одиночку сделать этого не сумел и где-то с полчаса просто держал друга за шиворот и орал, призывая помощь. В итоге сумел докричаться, но сорвал голос, замерз и теперь виновато шмыгал носом в ответ на нотации старика. – Расслабились. Забыли про дело. Дети-дети, когда ж вы взрослыми-то станете?

– Я себя особенно взрослой почувствовала, – пробормотала Лия, – когда нам сказали, что Лейла умерла. До этого казалось, что всегда есть кто-то, кто защитит и прикроет. А тут вдруг…

– Лейла, – выдохнула я. – Точно. Как я могла забыть. Давайте еще раз попробуем после ужина, кажется, я догадалась.

Ужин в итоге получился поздним. Сначала мы дождались специальных спасателей из «Инея», которые добрались до станции и забрали Мишу вниз, в больницу. А потом долго и с наслаждением ели жареную картошку с грибами, а затем пили чай с черничным вареньем. Я поймала себя на мысли, что оттягивала возвращение в комнату как только могла. Боялась, что снова ошиблась. И мы потратим время на очередную пачку сочинений «Как я провел лето», дурацких и бесполезных.

– Сам собирал, – похвастался Виксинтий, показывая на трехлитровую банку с вареньем. – На склонах Аибги.

– У нас из окна как раз она видна, – сообщил шепотом Кирилл. Они с Дашей сидели, привалившись друг к другу, и ели чернику из одной мисочки на двоих. – Красивая.

– Красивей меня? – пошутила Даша.

Кирилл закатил глаза к потолку и ничего не ответил.

Когда все начали расходиться, я подошла к Виксинтию и спросила:

– Скажите… А нет ли у вас, случайно, красного скотча? Или изоленты?

– Поглядим-посмотрим… – пробормотал он, и мы пошли в кладовку, где преподаватель прищурился, шагнул к большому шкафу с выдвижными ящиками и через пару минут жестом фокусника извлек моток красного скотча. Ровно того же оттенка, что был в съемной квартире в Дивногорске.

– Вот, специально тебя дожидался.

– Спасибо! – я прижала скотч к груди и буквально полетела вверх по лестнице на второй этаж.

Даша с Лией сидели на кровати и смотрели на меня тем самым терпеливым, добрым и как-бы-понимающим взглядом, которым взрослые в «Кошмаре на улице Вязов» смотрели на детей, которые вдруг – внезапно и ни с чего! – стали бояться засыпать. «Угу, угу, – как бы говорили их глаза. – Сделаем вид, что все в порядке, а то вдруг еще хуже станет?»

– Куда уж хуже, – почти беззвучно пробормотала я под нос.

И действительно. Какой смысл обклеивать окна скотчем на ночь глядя? Особенно учитывая, что почти всегда по ночам небо скрыто облаками и снаружи темно до черноты, как в самом далеком и тайном сундуке на метеостанции? Почему бы не подождать до утра?

Но я почему-то торопливо, как будто опаздывая, отрывала куски скотча и клеила их на стекло, отрывала и клеила, морщась от противного скрр-р-р-р-звука и от того, что пальцы теперь казались непоправимо липкими. Мотка скотча хватило ровно на оба окна. Тютелька в тютельку. И в тот самый миг, когда я собралась уже обернуться к девчонкам, развести руками и сообщить, что продолжение эксперимента переносится на утро, облака на небе разошлись. И из-за горной гряды выкатилась огромная полная луна, плеснув мне на ладони ярко-алым.