Эля Эликсир – Три нарцисса (страница 3)
– Всё в порядке?
– Конечно. Я смотрю на овраг.
– Очень смешно и очень верится, – упрекнула Катя.
– Я не шучу.
Далия и впрямь не шутила: если посмотреть чуть дальше своего носа, можно было и впрямь заметить овраг. Как правило, зимой его использовали для того, чтобы кататься на санках, но сейчас там было пусто. Достаточно толстый слой снега покрывал когда-то зелёные недохолмики, вокруг рябили белоснежные, укрытые инеем берёзки. На одной из берёз, если приглядеться, можно было заметить, как жались друг к другу пушистые круглые, как помпоны, снегири. Шум машин и прочие городские звуки превращались в тихий и сдавленный приятный гул, теперь совершенно ничему не мешающий.
Можно было легко забыть о том, что девушки находятся в достаточно крупном районе, кипящем жизнью.
– Ты любишь зиму? – внезапно спросила Далия.
– Наверное. У природы нет плохой погоды. Но я больше предпочитаю осень.
– А я терпеть не могу.
Старшая потирала руки, скрытые под кожаными перчатками, чуть ли не шипя по-змеиному от холода. Младшая смотрела на неё в недоумении: как так? Ненавидит зиму, но позвала на каток! Ещё и совсем новую свою знакомую! Ещё и при том, что на коньках Далия, видимо, впервые стоит.
– Лия, ты похожа на зиму.
– Моё имя не сокращается. Я же не называю тебя… “Терина”, например?
– Мне показалось, что имя Лия тоже похоже на тебя. Ты не похожа на Далию.
Последняя усмехнулась, её зелёные глаза были устремлены в светло-голубые глаза собеседницы. Такой острый взгляд из-под хитрых тёмно-рыжих, почти полностью чёрных ресниц, напротив, доказывал, что Далия была самая настоящая Далия. Или нет? Тяжело было отметить, была ли она на своём месте. Бывает ведь, что человек выглядит или не выглядит на своё имя. Вот ей как будто вообще никакое имя не подходило. И никакое слово. Катя пыталась вглядеться в собеседницу, с которой вроде как хотела подружиться, но ничего из известного ей не сходило за отличительную черту. Любовь к готической музыке? Апатичность? Ненависть к зиме?
Внимательность? Как будто в любой другой ситуации получилось бы составить хоть какой-то образ в голове, но сейчас эти детали просто не укладывались в картинку. Несмотря на свою, казалось, очевидную уникальность (логично, каждый из нас – индивид), Далия была будто “тот самый НИКАКОЙ чел”.
– А ты – хуманизация имени Катя.
– Если ты не любишь зиму, зачем позвала на каток? – Катя сменила тему.
– На новый год принято ходить на каток, разве нет?
Катя почему-то представила шуточную статью в Конституции о праве гражданина России добровольно-принудительно посещать каток каждые новогодние праздники. И, стоит признаться, её сие улыбнуло.
– Что на ЕГЭ будешь сдавать?
– Литературу и английский.
– Филфак?
– Лингвистика.
– Что любишь читать?
– Русскую классику.
– О, – Катя оживилась, наконец найдя, за что зацепиться, – кто твой любимый автор?
– Лермонтов Михаил Юрьевич.
Далия оттолкнулась от бортика и попыталась развернуться. Попытка на удивление вышла относительно удачно. Она жестом указала Кате ехать следом. Катя ехала спиной вперёд, аккуратной перебежкой, в то время как её собеседница еле-еле чертила на глади льда кривые ёлочки.
– Для меня он ужасно тяжёлый. До сих пор помню, с какой мукой читала “Мцыри”.
– “Мцыри” не надо читать, надо чувствовать, – строго возразила Далия, – я чувствую его побег, чувствую его бой с барсом каждый раз, выходя в спарринг на тренировке.
– Кстати, чем занимаешься?
– ММА.
Неловкая пауза.
– А какая у тебя фамилия?
– Лермонт. Ударение на “о”. Нет, не потому что я люблю Лермонтова.
Катя призадумалась. Она видела некоторое лукавство в этом образе. Далия Лермонт? Конечно, бывают люди с редкими именами и фамилиями, но мода эта пошла совсем недавно, а от человека две тысячи седьмого года рождения слышать такое было весьма необычно и больше походило на шутку или псевдоним. Тем более, на псевдоним, абсолютно ей не подходящий. Слыша “Далия Лермонт”, представляешь себе аристократичную юную особу в винтажной летящей рубашке, бархатной юбке, с лентами в волосах – никак не обычную школьницу с нездоровым цветом лица, в старом потрёпанном пальто, с колючим шарфом вокруг шеи и с напускной грубостью. Но спрашивать о таком было бы нетактично.
– А у тебя?
– Розова. Оттуда погоняло – роза.
Катя и впрямь была похожа на розовый куст. Она очень любила розовый цвет, у неё всегда были сладкие духи, а её нежность, весёлость и открытость привлекали людей, как розовый аромат привлекает пчёл по весне. Она была популярна, была дефиницией любви и процветания. Её щёки рделись на зимнем солнце, и вся она была похожа на раскрывшийся от комфорта и влаги розовый сорт “карамель”. Далия невольно любовалась. Нелегко, наверное, смотреть на розовый куст, будучи пожизненно саксаулом. Но вслух последняя ничего не сказала.
Проехав обратно на автобусе до подъезда Кати, Далия просто стояла в ожидании. Катя склонила голову вбок, как попугайчик, и спросила:
– Ты не идёшь домой?
– Не хочу. Да и у меня планы, – Далия поправила прядь рыжих волос, выглядывающих из-под шарфа.
– Какие?
– Пройтись кое-куда. Я думаю, тебе тоже сегодня есть чем заняться.
– Ладно… тогда спишемся? – Катя была уверена, что далия что-то недоговаривает, но, вероятно, в этом был её неловкий стиль общения.
– Спишемся.
Зелёные глаза Далии были прикованы к Екатерине вплоть до того, как последняя скрылась в своём подъезде. Поднявшись на свой этаж и зайдя в квартиру, девушка решила выглянуть в окно, но там её новой приятельницы уже не было. След таки простыл.
Родители благополучно ходили по гостям, как и всегда, поэтому Катя решила заняться делами: порывом ветра облетела квартиру со шваброй наперевес, приготовила попкорна и съела в одну персону, попыталась скачать пятую “Персону” (безуспешно), наделала клиентам раскладов, конечно, и подсчитала на карте прогресс. Новогодние каникулы
– идеальное время для прокрастинации, но прокрастинировать она и в школьные дни успевает, поэтому девушка взяла тетрадь и попыталась что-то вывести карандашом. Катя очень любила литературу и ценила поэзию, но сама иногда чирикала что-то исключительно ради забавы, поэтому её тетрадка пестрила чем-то навроде:
Тоесть, конечно, ничего примечательного, но какой-то смысл был. Катя задумалась. Вспомнился Бараш из “Смешариков” и его “луна, свеча, перо и белый лист бумаги”. Хлопнув себя по лбу, Катя зажгла откуда-то бывшую у неё ароматическую свечу с отцовской случайно валяющейся зажигалки, села поближе к окну, и стала выводить что-то несколько более вдумчивое.
Честно говоря, Катя сама не знала, что она написала. Она попыталась накалякать парой штрихов чей-то изящный профиль, но не получалось. Она вообще часто задумывалась о зарисовках Пушкина в его записях: а ведь действительно, как ему удавалось так красиво рисовать гусиным пером с первого раза? Без ластика, без инструментов, просто так. Девушка отстукивала равномерный, нагнетающий ритм механическим карандашом по старому пошарпанному столу. Этот стол видел и акварели, и канцелярский нож, и клей, и спички, и прочие непотребства. Стук карандаша сливался с тиканьем старых часов. Катя вслушалась в этот звук. Такая тишина была свойственна либо тёмной и одинокой ночи, либо моментам, когда стоит закрыться где-нибудь в шкафу и не напоминать о себе. В деструктивных семьях всегда так – если во время ссоры резко становится тихо, то всё кирдык. Почему же Катя резко примерила на свою семью образ деструктивной, она не знала. Скорее отсутствующая, чем деструктивная. Родители ведь часто буквально отсутствовали дома. Комната Кати в целом сильно отличалась от всего остального дома. Нет, не декором и плакатами, как это обычно бывает у подростков. Вернее, и ими тоже, но девушка рисовала их вручную. Но речь не о том. Речь о том, что в Катиной спальне было в разы чище и прибраннее, нежели во всей остальной квартире. На стене когда-то давно висел ковёр, потом появилась пробоина от чего-то, которую Катя заботливо заклеила рисунком. Рисунок был не её, а одной из подруг. В общем, Катя написала ещё какие-то строки, все позачёркивала, попыталась что-то нарисовать, позачёркивала снова, ударила лбом о столешницу, и, тяжело вздохнув, заснула прямо на ней.
Вообще, подобное происходило с ней довольно часто. Будучи творческой натурой, школьница частенько впадала в меланхолию или разочарование от своей неспособности.
Тяжело быть творческим, но неспособным человеком. Друзья Кати особо не интересовались её попытками писать или скетчить, отмахиваясь примитивным “прикольно”. А на каникулах, оставаясь после шумных и весёлых прогулок наедине, Катя частенько засыпала, склонившись над столешницей на мягкой подушке тетрадных страниц.
Просыпалась она чаще всего ночью, но бывало, что могла проспать сутки и очнуться днём. А перед глазами на пелене сомкнутых век мелькали картинки: школьная форма с синими пиджачками и простенькими юбочками с воланом, какие-то трещины в стене, яркое солнце и ссадины на локтях и коленях; зелёные бутылки, которые прескверно пахнут, но через них здорово смотреть; гламурно выглядящие, но дурно пахнущие мамины духи во флаконе в виде яблока… они почему-то пахли медицинским йодом, Катя точно это помнила. Этакие мультфильмы из волшебного фонаря действительно завораживали на сутки. Особенно если учитывать тот факт, что, как было упомянуто ранее, она обладала даром перемотки собственных снов. Перемотав какие-то громкие звуки, битое стекло и холодный дождь, Катя, наконец, проснулась. Ожидаемо, посреди ночи. Прямо перед ней загорелся экран телефона со всплывающим сообщением.