Эльвира Смелик – Дикая охота (страница 11)

Кожа бледная, даже не белая, а словно прозрачная, и сквозь неё отчётливо проступают тёмные линии сосудов. Губ будто бы и совсем нет, никак не выделяются, лишь толстым чёрным штрихом над острыми подбородками прорезь рта. Глаза навыкате и тоже белёсые, подёрнутые мутью. Как у слепых. Вместо волос короткая редкая щетина, которая покрывает и лоб, и щёки. Она даже на пальцах растёт.

Кира не видит её сейчас, но хорошо помнит по тому моменту, когда худые руки тянулись к ней, чтобы схватить. Неестественно худые, чем-то напоминающие лапки насекомого. Даже пальцев на них вроде бы не пять, как у людей, а меньше.

Вместо одежды на существах грязные лохмотья, местами разодранные до нитей. Они свисают паутиной, колышутся и, кажется, вытягиваются всё длиннее. Сейчас опустятся до пола и поползут к Кире, чтобы опутать ловчей сетью. Но она и так уже можно считать, что поймана, от ужаса с места не в состоянии сдвинуться. Да и есть ли смысл в движении. Пространство замкнуто, не сбежать.

И совсем непонятно откуда в нём взялся ещё один человек. Его точно не было. До последнего момента. Он словно только что родился прямо из тьмы ‒ внезапно оказался между Кирой и тварями. Стоял неподвижно, ноги чуть расставлены, голова наклонена вперёд. Руки расслабленно висят вдоль боков, ладони сжимают кинжалы, и тусклые блики знакомо играют на тонких лезвиях.

Он? Тоже он? Здесь? Сейчас? Невозможно. Почему?

Взмах руки, и кинжал, словно чёрную ткань, рассёк темноту. Та разлетелась лоскутами, в глаза ударил свет. И Кира проснулась.

Она не сразу поняла, где она и что с ней. Страх ещё несколько мгновений сжимал сердце, рождая смятение и нервный трепет в груди, но потом отодвинулся, когда сквозь кошмар сна стали проступать привычные вещи: веранда загородного дома, цветочные вазоны на её перилах, расцвеченный осенними красками участок.

Данька спокойно спал в коляске, а Кира, похоже, задремала в деревянном кресле, укачивая его, и ей приснилось…

Что же ей приснилось?

Темнота, отчаяние, холод, от которого Кира поёживалась до сих пор. Хотелось завернуться в тёплый плед, отхлебнуть горячего чая, отогреть замёрзшие пальцы, сжимая кружку с ним. Но больше всего хотелось уверенности. В том, что рядом окажется кто-то, способный поддержать и защитить. От любого. Даже самого невероятного и необъяснимого.

Сон не отпускал. Несмотря на сверхъестественность и причудливость он казался реальным. Пробудившееся воспоминание, слегка преобразованное сознанием. То, что действительно случилось когда-то. Он не таял, как обычно происходило с другими снами, а постепенно вытягивал из глубин памяти всё новые и новые подробности, выстраивал их последовательно и логично.

Уже Данька проснулся, и Кира его кормила, и делала что-то ещё, почти не задумываясь, на автомате. Потому что мыслями целиком овладели воспоминания. Теперь они проступали сквозь привычные вещи, становились всё более чёткими, усиливали понимание: это действительно был не просто сон. И Кира поинтересовалась у мамы, когда они находились вдвоём в комнате.

Ещё с ними был Данька, но его ведь можно не считать. Как участника разговора. Кира сидела на диване с сыном на руках, а мама гладила детские вещи.

‒ Мам, слушай. Когда мне было лет пятнадцать, ничего такого не случалось? Я никуда не пропадала?

Та застыла на середине движения, а потом медленно развернулась, внимательно посмотрела на дочь.

‒ Почему ты вдруг спрашиваешь? ‒ в голосе не чувствовалось ни особой тревожности, ни испуга, лишь чуть-чуть проявилась насторожённость, и Кира сама сделала вывод.

‒ То есть пропадала. Да?

Мама согласно кивнула, но выкладывать подробности не торопилась. Хотя прекрасно видела, что Кира их ждёт. А потом всё-таки решилась.

‒ Тебя не было всю ночь. Мы сами бегали по знакомым, по улицам, тебя искали. ‒ На мамино лицо будто бы легла тень, чётче обозначила морщинки. ‒ В полицию сообщили. Они тоже искали.

‒ И нашли?

Кира выспрашивала не просто так, и уж точно не для того, чтобы помучить маму. Ей нужно было сравнить то, что она вспомнила, с тем, что было в реальности, и окончательно разобраться: сон или явь?

‒ Нет. Ты сама нашлась. ‒ Мамины слова рассеивали последние сомнения, потому что полностью совпадали с воспоминаниями. ‒ Позвонила уже под утро, рассказала, где находишься.

‒ А что со мной произошло, я не рассказала? ‒ уточнила напоследок Кира.

‒ Толком ‒ нет. ‒ Мама выдернула шнур из розетки, но так и держала утюг в руках. ‒ Когда нашлась, у тебя уже температура была. Под сорок. Несколько дней продержалась, ничем сбить не могли. Ты бредила, что-то говорила, но почти ничего непонятно было. А как пришла в себя, и не вспоминала больше. Забыла всё, видимо. Мы и не стали выспрашивать. Бередить. Посчитали, что так ещё и к лучшему. ‒ Она опять внимательно глянула на Киру. ‒ И всё-таки, почему ты вдруг спросила? Вспомнила?

‒ Вроде бы. Не уверена. Даже не знаю.

Мама пошла относить утюг хозяйке, а Кира положила Даньку в кроватку, насыпала рядом игрушек, а сама подхватила стопочку выглаженных вещей, направилась к шкафу, распахнула дверцу. На полке вместе с её одеждой лежал синий свитшот. Тот самый, в который она надела, чтобы больше походить на парня, когда сбегала из гостиницы в облике Семёнова.

Зачем она привезла его сюда? Не зачем. Просто прихватила.

Вынула его, подержала в руках, положила на место. И опять вынула. Ещё и одела. Обхватила плечи, уткнулась подбородком в одну из ладоней.

Это ведь Ши был. В тот раз.

Кира возвращалась домой. Вроде бы с тренировки. Или нет. От репетитора, который готовил девятиклассников к экзамену по математике. С этим предметом у Киры дела обстояли так себе. Она ещё и напропускала много, потому что пару раз лежала в больнице на обследовании, и с учителем отношения разладились. И вообще Кирино дальнейшее пребывание в престижной школе стояло под вопросом. Так хоть экзамены сдать хорошо, утереть всем нос, прежде чем уйти.

Март кончался, заметно потеплело, и снег уже растаял. Был вечер, и начало темнеть, а до автобусной остановки оставалось совсем немного. И тут…

Ну да, как в дурацких книгах или фильмах. Обязательно не вовремя, в самый неподходящий момент.

Мир перед глазами начал размазываться, словно кто-то пытался стереть его влажной тряпкой, в мутном сумраке засверкали серебряные искры. Пока ещё редкие.

Только бы не грохнуться прямо посреди улицы. Только бы заполучить хотя бы несколько минут отсрочки. Чтобы добраться до людей или, наоборот, найти местечко поукромней и спрятаться. Чтобы позвонить родителям, предупредить, рассказать, где искать в очередной раз выпавшую из реальности дочь. Ведь папа обещал встретить на остановке, а та совсем близко. Ну совсем же близко. Совсем.

Но Кира уже плохо ориентировалась в пространстве. Перспектива исчезала, поглощённая сверкающим туманом, только то, что рядом, ещё удавалось различить.

В торце ближайшего дома за узким газоном вход в подвальное помещение, навес, и ступеньки, ведущие вниз. Кира направилась к нему, спустилась боком, упираясь руками в стену, присела на корточки, вжалась спиной в угол. Теперь бы ещё успеть найти телефон. Он должен лежать в кармане куртки.

Рядом послышался шорох. И шаги. Вроде бы. Кира с трудом различила силуэты. Два. Человеческие.

Да. А чьи же ещё? И вообще ‒ чьи?

Спасение? Или станет ещё хуже?

Они совсем рядом. Наклонились к Кире.

Она запомнила. Хватило одного мгновения, чтобы образы впечатались в память. Потому что это были не люди. Ну или не совсем люди.

Бесцветная кожа, сквозь которую ясно проступали тёмные линии сосудов. Безгубые рты. Сплющенные носы, будто бы вмятые в лицо. Глаза навыкате, белёсые, будто заросшие бельмами. А вместо волос ‒ редкая щетина, которая покрывала и лоб, и щёки. И пальцы. Тонкие узловатые пальцы. Всего по четыре на каждой руке. Они тянулись к Кире, а та даже не могла отодвинуться. За спиной ‒ твёрдая стена.

Последнее, что Кира запомнила перед тем, как потеряла сознание, странный разговор, состоящий из отрывистых звуков, вполне человеческих, и громких щелчков, словно кто-то раз за разом нажимал на клавишу выключателя: «on-off», «on-off». А чужие руки ‒ или лапы? ‒ обхватили её, потянули вверх, и она не сопротивлялась, уже не владела телом. Последний щелчок ‒ «off».

Глава 8. И тьма покажет свет

Светящийся поток, который нёс Киру, внезапно иссяк, и её вышвырнуло в темноту. И в холод. Вначале ей показалось, что она окаменела: ничего не чувствовала и шевельнуться не могла. Вроде даже не дышала. Но облачко пара, вырвавшееся из приоткрытых губ, доказало, что Кира пока ещё жива. Пока ещё.

Пальцы дрогнули, согнулись. Не потому что Кира этого захотела, сами по себе, словно пытались убедить её, что она способна двигаться. А двигаться надо.

Здесь слишком холодно, и, если просто сидеть и сидеть, можно уже не встать. Никогда. Заснуть и не проснуться. И что скрывается под этим «здесь»?

Вроде бы замкнутое пространство. Потому что на улице не бывает такой густой темноты.

Не скажешь, что уж совсем ничего не видно. То, что находится под самым носом вполне различаемо. Кира может рассмотреть даже ближайший кусочек стены, если придвигается к нему почти вплотную. Кирпичная кладка, самая обыкновенная. Но где гарантия, что она не заканчивается через несколько метров.