Эльвира Смелик – Дикая охота (страница 13)

Шлёпанье капель, хруст, треск, словно ткань порвалась, тоненький визг и опять шлёпанье, гораздо громче и чаще. И новый хруст. А потом ‒ тишина, прерванная брезгливым восклицанием:

‒ Ну что за...

Кира осторожно глянула краем глаза.

Парень отряхивал руки. Кажется, хотел вытереть их об одежду, но передумал. Подошёл к остаткам кокона, и вытер об его наружную поверхность: и руки, и кинжал. Спрятал его куда-то под куртку. Потом развернулся в сторону Киры, прошёл мимо мерзкой груды, валявшейся на полу, приблизился.

‒ Отодвинься. Попробую открыть.

Кира, не поднимаясь на ноги, отползла в сторону, а он присел перед дверью, дотронулся пальцами до замочной скважины. Немного помедлив, что-то достал из внутреннего кармана куртки, воткнул в замок, зашуршал.

Пока парень опять находился близко, Кира пыталась рассмотреть его как следует, но перед глазами уже с минуту плыли мутные пятна, размазывая мелкие детали. Только одно воспринималось достаточно чётко: волосы, настолько неестественно белые, что, казалось, они сияют в окружающем сумраке. Но в реальность именно этого видения верилось меньше всего. Сбой восприятия ‒ светлый облик спасителя.

Тихий щелчок поведал о том, что замок сдался. Парень поднялся, толкнул дверь, проверяя, точно ли она открывается, но широко распахивать не стал, сначала поинтересовался у Киры:

‒ Идти можешь?

Губы снова пересохли, не хотели шевелиться, и Кира кивнула, тоже попробовала подняться, упираясь в стену. Выпрямилась и едва опять не осела вниз, потому что пол под ногами закачался, голова пошла кругом. Пришлось привалиться к кирпичной кладке, чтобы не упасть.

Парень всё понял без объяснений, подошёл, обхватил.

‒ Держись.

Кира изо всех сил вцепилась в его плечо. Ноги не слушались, норовили сложится в коленях. А парень пинком распахнул дверь, переступил через невысокий порожек, волоча за собой Киру.

Она старалась не думать, где они идут и куда, а главное ‒ сколько ещё осталось. Двигалась, двигалась, вопреки всему. Вопреки собственному бессилию, вопреки продолжавшемуся раскачивать полу, вопреки мутной пелене перед глазами, вопреки заплетающимся ногам. Даже по лестницам поднималась. Парень тоже терпеливо сносил всё, ни разу не упрекнул, не обругал, не пожаловался. Но зато, как только они оказались на улице, произнёс:

‒ Дальше без меня.

Дождался, пока Кира твёрдо зафиксируется на ногах, и сразу отстранился. Она покачнулась, но устояла, спросила чуть слышно:

‒ А ты куда? ‒ голос тоже пересох, стал хриплым и резким.

‒ Мне надо назад, ‒ раздалось в ответ безразличное.

‒ Зачем?

Он не ответил. Просто развернулся и ушёл. А Кира растерянно смотрела ему вслед, пока мир не поплыл перед глазами.

Сейчас она точно грохнется. И Кира, не раздумывая, уселась прямо на асфальт. Холодно уже не было. Почему-то стало жарко, очень жарко. Она даже немного расстегнула молнию на куртке, чтобы дышалось легче.

И что теперь делать? Что делать? Почему этот странный парень бросил её здесь? Вытащил из заточения, но не отвёл домой. Бросил. Просто бросил.

А, может, его и не было? Привиделся. И тварей не было. Обычные люди, которые затолкали найденную без сознания девочку в подвал. Без причин. Типа, по приколу. Но она очнулась и выбралась. Сама. Без чьей-либо помощи. Остальное ‒ кошмарный сон, бред, необъяснимый глюк, очередной побочный эффект Кириной ненормальности.

И у неё же есть телефон. Нужно позвонить родителям, сообщить, где она ‒ и всё, без проблем. Вот что надо делать.

Кира нащупала мобильник в одном из карманов. Руки дрожали, то ли от слабости, то ли от страха, что в аккумуляторе закончился заряд, что сигнал опять не поймается. Но всё было в порядке. Только трясущийся палец никак не мог попасть в нужный значок.

‒ Папа.

‒ Кирюша! ‒ словно вскрик или стон. ‒ Ты в порядке? Ты где? Ты как? Кирюшенька, не молчи! Ты где?

‒ Я на улице. Где-то. Не знаю. Я сейчас посмотрю.

Телефон пришлось убрать от уха, ведь, чтобы подняться, Кире пришлось упереться в асфальт обеими руками. Папа по-прежнему что-то говорил, но слов она не разбирала. Кое-как добрела до ближайшего дома, но названия улицы на нём не было, только номер. А папа уже кричал.

‒ Я сейчас. Я узнаю, ‒ не вслушиваясь, прошептала Кира в мобильник и направилась к следующему дому.

На том висела большая табличка. И номер, и улица ‒ всё указано. Кира назвала адрес.

‒ Мы сейчас приедем! ‒ воскликнул папа. ‒ Быстро приедем! Ты только никуда не уходи. Жди там. Ты одна?

‒ Одна.

А с кем ей ещё быть?

Разговор прервался, но уже стало намного спокойней, и Кира опять опустилась, только не прямо на асфальт, на поребрик, привалилась спиной к ограде палисадника. И почти сразу её обступил густой туман, но скорее всего не настоящий. Она медленно погружалась в забытьё, сознание отключалось, фиксировало автоматически, как появились родители, как склонились над Кирой, что-то говорили, пытались поднять.

Реальность разорвалась на отдельные моменты, превратилась в набор случайных образов, слов, прикосновений. Всё окончательно перепуталось, перемешалось. Не удивительно, что Кира не смогла потом ничего ни рассказать, ни вспомнить. Потому что сама толком не понимала, где сон, где явь, где вызванные сильным жаром фантазии.

Доппельты потом попались Кире в папином альбоме и показались особенно мерзостными. Ну ещё бы. Кого угодно передёрнет, если узнает, кто они на самом деле.

Их ведь не зря называли доппельтами ‒ сдвоенными. Каждый из них ‒ это два существа, слившиеся в одно целое. Человек и та самая насекомообразная тварь, что развивалась и росла в паутинном коконе. А когда покидала его, прикреплялась к кому-нибудь из людей, врастала в другой организм, вызывая в нём изменения, превращала в бледного подземного жителя.

Как хорошо ‒ Кира забыла, что встречалась с ними наяву, что сама могла стать одной из них. Даже сейчас коробило, стоило подумать об этом. Но и своего спасителя Кира забыла. Начисто. А ведь это был Ши. Точно ‒ он. Как обычно, внезапно появлявшийся и бесследно исчезающий.

Поэтому Кира и доверилась ему после приключения с сумеречниками, а не исключительно из-за того, что дура наивная. Его образ всё-таки сохранился где-то глубоко-глубоко в памяти, и подсознание сработало, когда они увиделись вновь, включило разрешающий зелёный свет: с этим ‒ можно. А то, что Ши Киру не узнал в момент второй встречи, очень даже объяснимо.

Тогда она, разозлённая на всех, нарочно, чтобы полностью соответствовать имиджу чокнутой, подстриглась коротко-коротко и выкрасила волосы, точнее то, что от них осталось, в насыщенный медный. Поэтому в куртке и джинсах мало походила на девушку, и Ши, скорее всего, принял её за хлипкого рыжего пацана с ломающимся голосом.

А, возможно, всё-таки вспомнил и узнал, только не сказал ничего. Не посчитал важным.

Надо будет спросить у него, когда увидятся.

Если увидятся.

Мама вернулась в комнату, посмотрела на дочь, сначала вопросительно, потом критично: «Во что это ты вырядилась?» Кира прекрасно чувствовала, ей очень хочет задать вопрос, может, даже не один, и всем своим видом пыталась показать, что не желает разговаривать на эту тему. И мама сначала сдержалась, но потом…

‒ Кирюш, расскажи мне про него.

‒ Про кого? ‒ Кира, конечно же, поняла, однако надеялась, что и мама тоже поймёт, отступиться. А та не отступилась, произнесла вроде бы и мягко, но и требовательно одновременно:

‒ Про Даниного отца.

И пришлось говорить откровенно и прямо:

‒ Не хочу. Не сейчас. Ладно?

Мама посмотрела многозначительно, но Кира замотала головой, повторила твёрдо:

‒ Не хочу. Потом. Пожалуйста.

Ну вот зачем ей понадобилось напяливать этот свитшот? Глупость несусветная. И рассказывать о чём? Признаться, что она скучает по Ши, что любит. Нет. Просто волнуется за него, и сейчас особенно сильно. Из-за нахлынувших воспоминаний.

И, наверное, Даньке передалась её тревога, он тоже беспокойно ворочался, частенько принимался хныкать, а когда пришло обычное время ночного сна, по-прежнему бодрствовал, даже глаз не закрывал. Кира носила его на руках, укачивала ‒ бесполезно, он всё так же возился и хныкал.

‒ Может, зуб режется? ‒ предположила мама, Кира согласилась, но не верилось, что дело только в этом.

А потом Данька и вовсе заревел, и никак не хотел успокаиваться. Голосил и голосил, без истерики, без надрыва, как-то слишком сосредоточенно и сердито.

Да что с ним такое? Действительно зуб? Или животик? Но почему-то Кире казалось, что плачет он не от боли. От беспокойства. Такого же как у неё или ещё большего. Она нервничала и едва сдерживала желание куда-то бежать, что-то делать, а Данька не мог сдерживаться и ничего другого не мог, только реветь.

Его крик заполнял комнату и, наверное, весь дом, вылетал наружу через открытую форточку и был слышен даже…

Где?

‒ Господи, да что с ним? ‒ всплеснула руками мама. ‒ Может, скорую вызвать?

Может.

Данька завопил особенно громко, из глаз выдавились две огромные слезинки, щёки покраснели. А потом ‒ умолк. Вот так сразу. Посмотрел на Киру влажно блестящими немного разными глазами, насупленный, серьёзный, и очень захотелось спросить у него: «Почему? Почему ты так кричал?» Ведь не ответит же.

Он всхлипнул ещё несколько раз и успокоился, а Кира успокоиться никак не могла. Дождалась, когда Данька уснёт, положила его в кровать, накрыла одеялом.