Эльвира Еникеева – Я сжигаю океан (страница 4)
Они долго стояли в нескольких метрах от дома, привалившись к Ее машине, и смотрели, как дом охватывает ослепительно яркое, как крылья тысяч рыжих бабочек, пламя. Она блаженно улыбалась. Он молчал. Ему было уже плевать, что Он опоздал на самолет – Он и про самолет-то вспомнил только что. Он смотрел на этот живой горящий факел в черноте ночи и думал, что это лучшее, что было в их с Ней жизни.
– Там горят наши детки, – зачем-то ляпнул Он, и Она мотнула головой:
– Нет. Нет-нет, наши… Наши не там, наши, должно быть… – Она полезла в красную сумочку, достала из кармана плаща фонарик и стала лихорадочно светить внутрь сумки.
– Что ты делаешь? – спросил Он, и Она раздосадованно отозвалась:
– Твой вакуум еще недоработан.
– Почему?
– В этой сумочке три десятка яиц бражника «Мертвая голова». Я как раз их купила и собиралась тебе сообщить, что плюю на пауков и перехожу на бабочек. Ты же боялся пауков, а бабочки, ну… Думала, ты обрадуешься, а тут звонит какая-то твоя коллега… В тот же день. – Она устало махнула рукой и закрыла сумочку. – Я еще решила: если оставлю эти яйца в твоем вакууме, а они выживут, то все еще у нас с тобой будет… – Она светло ему улыбнулась. – Они умерли. Все. Твой вакуум недоработан.
Он подумал: в тот же день. Он подумал: если они выживут. Он подумал: умерли, все. Он подумал: мы никогда больше не будем стоять вот так рядом, это последний раз.
– Не печалься, – сказала Она. – Даже если б пауки были живы, дом пришлось бы сжечь. Как раз потому, что они живы. В этом доме уже нельзя было бы жить. Пух не соберешь, понимаешь?
Ветер нес запах гари и копоти. Огонь бросал на ее лицо восхитительно-желтые отблески.
***
Сначала их было двое – Он и Она, как две бабочки, которых поймали на лугу и посадили в одну банку. А потом они сами сожгли этот дом и улетели в разные стороны.
Если б можно было собрать прах пауков, развеянный по ветру, и превратить его в живых бабочек, получилась бы такая история.
Я сжигаю океан
0
Май в тот год выдался жарким и душным. Санитарки Дома Успокоения то и дело доставали из широких карманов белых платьев платки, чтобы отереть со лба и шеи пот. В здании было жарко, но невыносимее всего было идти утром на работу, преодолевая под палящим солнцем почти три тысячи футов по холму пешком. Все завидовали, тайно или не очень, более удачливым коллегам, которые получили на эту удушливую пору отпуск.
Дом Успокоения возвышался на холме, отделенный от мира кованой оградой. Стены Дома были из красного кирпича, потемневшего от времени. Высокие узкие окна, похожие на бойницы, выходили на цветущие яблони в дальнем саду. Белые лепестки осыпались на землю, как снег. Это навевало на душу некий покой, смутное успокоение – как напоминание, что рано или поздно наступит блаженная зима.
Внутри царил покой иного порядка. Бесконечные коридоры, выложенные тусклой метлахской плиткой, гулко отражали любой звук, будь то скрип тележки или тихие шаги санитара. Воздух был пропитан острым запахом карболки и воска для полов. За тяжёлыми дверями с маленькими смотровыми окошками тянулись ряды палат – одинаковых, как бусины в чётках, с высокими потолками и железными кроватями, застеленными серыми одеялами.
А за одной из таких дверей, в комнате, где единственной мебелью были койка да стул, спиной к входу сидел человек. Он был одет в простую холщовую рубаху и неподвижно смотрел на выбеленную стену перед собой. За высоким окном ветер качал молодую листву, птицы выводили свои трели, и весь мир звенел от торжествующей жизни. Но человек не оборачивался. Весь этот буйный, цветущий жаркий май был лишь неясным сном, который давно перестал его волновать.
Говорили, он был богатым человеком, повесой, красавцем, сорил деньгами, не пропускал ни одной юбки и помешался после смерти обожаемой жены. Проходя мимо его палаты, санитарки то и дело сочувственно цокали языками и судачили о нем – громко и не таясь, ибо бедняга уже давно ни на что не реагировал.
– Говорили, она была первая красавица при дворе, а сама родом из деревни, – говорили санитарки постарше молоденьким. И те завистливо вздыхали:
– Вот счастливая!
Его никто никогда не посещал до самого сегодняшнего дня.
Он также, как всегда, сидел, уставившись в одну точку, но когда скрипнула дверь, то неожиданно произнес:
– Это ты.
В палату вошла очень красивая молодая женщина в белом платье, посмотрела в щель окошка и встала у его койки. Секунду он смотрел в ее лицо, а потом вдруг зарыдал, лихорадочно хватая ее руки:
– Я не могу больше! Я больше не могу, забери меня!
Женщина улыбнулась пустой равнодушной улыбкой:
– Так ты и там никому не нужен.
– Мне все равно! Забери меня! Я не могу!
Он поднял на посетительницу заплаканное бледное лицо, и она медленно кивнула, тонкой рукой указав на дверь.
А дверь была открыта.
***
В палатах окна были узкие, а в коридоре отделения для тех, кто не очень буйный, довольно большие. Как сказали потом, найдя тело пациента, распростертое на клумбе лицом вниз, под одним из коридорных окон, уборщица, когда мыла полы, отчего-то оставила открытой дверь именно его палаты.
На его похороны никто не явился. Но еще с неделю в Доме Успокоения только и разговору было о самоубийце.
Провинившаяся уборщица, хоть ее не особенно и ругали, пошла в Церковь Святой Анны и заказала за его упокой мессу. Стояла там, вдыхая воск и ладан, и желала его успокоения так искренне, что это наверняка сбылось, и неважно, каким он на самом деле был человеком.
Наверняка сбылось. Наверняка.
1
Однажды ночью молодой Виконт, держа в одной руке свечу, а другой крепко схватив горничную чуть выше локтя, силой втащил ее в бордовую комнату. Стены ее были обиты бордовым шелком, бордовый балдахин накрывал тенью застеленную бордовым огромную кровать.
– Не надо, – попросила горничная.
– Нет, – жарко прошептал он, сминая ее юбку. – Надо.
Плясал огонек свечи на тумбочке. По потолку плясали, как ведьмы на шабаше, тени.
– Не надо… – повторила она чуть громче, и он положил руку ей на рот.
– Надо!
Она зажмурилась, чтобы не видеть силуэты пляшущих ведьм на потолке, и стала считать.
Покойная бабушка всегда говорила: бороться с сильным – все равно что пытаться сжечь океан. Бесполезно и глупо, потому что какая, в общем, разница, сжигаешь ты океан или лужу – воду не сжечь. Ты потратишь на это все спички, убьешь кучу сил и времени, а вода так и останется безмятежной.
Свеча погасла.
– У меня строгая семья, – тихо сказала она, когда все закончилось.
Он дышал где-то справа, совсем рядом. Она медленно повернула голову и повторила:
– У меня строгая семья… Ты на мне женишься?
Наверное, он был еще пьянее, чем она думала, раз ответил сонно и глухо, как кот:
– В пекло все… Да!
Вот так богатый ловелас Виконт женился на молоденькой златокудрой Анне, которая устроилась в его дом всего два месяца назад. О, какая это была свадьба – не меньше сотни из приглашенных леди хотели бы увидать счастливицу на плахе!
Конечно, он загулял на третий же день, и жена осталась в доме на манер привезенной из-за моря игрушки или модной собачки. Через месяц после свадьбы эта любовница вскрыла себе вены, узнав, что Виконт уже нашел ей замену, аж из королевского двора. Оказалось, бедняжка ждала ребенка. Повеса даже не явился на ее похороны, а на Анну в траурном платье все смотрели с плохо скрываемым презрением.
У молодой виконтессы были деньги – не то чтобы много, но больше, чем у горничной, были завистники – не то чтобы мало, но меньше, чем у любовницы Виконта. А счастья не было, но у кого оно нынче есть?
Обычно сказки на этом и заканчиваются – и в сущности не так важно, с чего они начались…
Но это у тех, кто боится потерять спички.
***
У Виконта был большой дом с роскошным садом, однако слово «сад» было слишком скромным и пресным для того великолепия, что раскинулось за южной террасой. Это была целая вселенная, сотворенная по прихоти одного человека, здесь природа была не хозяйкой, а скорее талантливой актрисой, исполняющей роль, написанную для неё гениальным драматургом.
Сразу за домом начиналось царство строгой геометрии. Идеально ровные аллеи, усыпанные светлым гравием, что тихо хрустел под ногами, расчерчивали пространство, словно линейкой. Они вели к сердцу сада – фонтану, где три мраморных грифона извергали в каменную чашу хрустальные струи воды. Вокруг них в замысловатом узоре вились партеры из стриженого самшита, чей пряный, горьковатый аромат густел в неподвижном полуденном воздухе. Внутри этих зелёных кружев, словно драгоценные камни в оправе, алели розы старинных сортов – их тяжёлые, бархатные головки клонились к земле под собственной тяжестью. Среди этого порядка застыли беломраморные статуи нимф и сатиров, казалось, застигнутых врасплох и превращённых в камень посреди весёлой игры.