Элси Сильвер – Беспомощный (страница 36)

Мне кажется несправедливым, что так много ужасных вещей может случиться с одним человеком. Что один человек может так полностью игнорировать обстоятельства. Что вселенная не могла бы перекинуть немного боли Джаспера на большее количество людей, чтобы сделать его бремя немного легче.

Его сестра.

Его мама.

Его папа.

Теперь Бо.

Это жестоко, и мое сердце болит за него — так было всегда. Эти грустные чертовы глаза в тот первый летний день, когда я утонула в них. Темно-синяя бездна. Иногда мне кажется, что я опустилась на дно этого глубокого океана и просто поселилась.

Я потерялась в глазах Джаспера и больше не уходила.

— Она приходит и уходит. Ты же знаешь, какая она. После смерти Дженни она начала заниматься самолечением. И через год она стала другим человеком, живущим другой жизнью. Которая вела ее из ночлежки в ночлежку. Из тюрьмы в реабилитационный центр. К... Я даже не знаю больше.

Он замолкает, и все, что я могу думать, это то, что она стала человеком, который сломал своего сына сильнее, чем он уже был.

— Это моя вина.

Его слова наносят сильный удар.

Я прожила такую прекрасную и привилегированную жизнь, связанную блестящим атласным бантом. Меня даже ни разу не ударили. Никогда не теряла члена семьи. Никогда не испытывала физической боли, которая была не моей виной. Конечно, у моих родителей есть свои причуды, но они никогда не ставили себе целью причинить мне боль или не заботились обо мне настолько мало, чтобы сделать что-то, что могло бы причинить мне боль.

Но я представляю, как это ощущается.

— Это не твоя вина.

— Это так. И я посылаю ей деньги, чтобы искупить это.

Тихий стонущий звук раздается в моем горле. Тошнота бурлит в желудке, и я не могу быть уверена, похмелье это или тема разговора.

— Тебе нечего искупать.

— Я…

— Нет, — огрызаюсь я на него, крепко хлопая в ладоши, чтобы прервать его. — Ничего. Совсем ничего. Я уже говорила тебе раньше и буду говорить тебе до самой смерти. Ты был ребенком, она была ребенком, и это был несчастный случай.

Его дыхание звучит тяжело, почти затрудненно, когда мы оба смотрим в окно.

— Я все еще помню ту ночь, когда рассказал тебе, что случилось. Я помню, как ты плакала, что было даже хуже, чем сказать все это вслух. Смотреть, как ты плачешь... такая юная и наивная...

Я так и сделала. Я рыдала. Я сломалась для него, желая взять часть его боли и сделать ее своей. Если вселенная не поможет ему разделить бремя, я решила, что сделаю это сама.

Той ночью, только при луне, опустошенный мальчик раскрыл свои самые глубокие, самые темные тайны самому несущественному человеку, которого он мог найти. Девочке, которая никогда не смотрела на него с жалостью, только с обожанием.

И он разорвал свое сердце ради нее. Оставил все зазубренные, рваные куски у ее ног.

И я стала хранителем этих кусков. Я не смутилась от остроты момента. Я не думаю, что я даже действительно поняла это, но я подобрала каждый маленький клочок и спрятала их все в своем сердце для сохранности.

Со временем я поняла его историю. Я обдумала ее. Я стала частью этого, каким-то образом вставил себя. И эти части стали семенами. Семенами, которые я поливала, ухаживала и хранила для него.

Но семена растут, и теперь корни его и той ночи так крепко обвились вокруг моего сердца, что я никогда не смогу освободиться от Джаспера Жерве.

Нет ни одной души в мире, которая могла бы удалить эти корни и мертвую хватку, которую они держат надо мной.

— Я узнал от своих родителей, что как бы сильно я ни любил кого-то, этого недостаточно, чтобы заставить его остаться. Но ты? Я рассказывал тебе каждую грязную мелочь, и ты могла бы меня возненавидеть. Но ты осталась. Ты танцевала.

— Я никогда не смогу ненавидеть тебя, Джас.

Слезы наворачиваются на мои глаза. Я сделала единственное, что я знала, как делать. Под светом луны, на поле сочной зеленой травы, я встала и позволила движениям течь по моему телу. Классическая мелодия играла в моей голове.

Единственной настоящей музыкой была тишина удушливо теплой летней ночи в прериях.

И единственным человеком в зале был красивый мальчик с затравленными глазами, который следил за каждым моим движением и говорил мне, что это было прекрасно, когда я закончила. Затем он ушел. И я могла только надеяться, что он уснет. Что он почувствует себя немного легче.

Он мог быть брошенным подростком, а я могла быть наивным, маленьким ребенком, но в ту ночь мы были просто двумя душами с одним секретом. А после этого — маловероятными друзьями.

— Я удивлен, что ты не засмеялась, когда я тебе рассказал. — Он мрачно усмехается.

Я поворачиваюсь и бью его по руке, чувствуя себя немного раздраженным на него за то, что он все еще так чертовски строг к себе.

— Замолчи.

— Что ты собираешься с этим делать?

— Наверное, брошу бутылку с водой себе в лицо.

Он облегченно смеется, и я вижу, как его руки скручиваются на руле, глаза все еще прикованы к дороге.

— Я не бросал ее тебе в лицо. Не моя вина, что твоя координация рук и глаз отстой.

— Скажи это моему носу. — Я драматично потираю его, хотя он совсем не болит.

— Огромная новая шишка тебе идет. Добавляет характера этому в остальном идеальному лицу.

Он пытается вернуться к игривому, дружескому подшучиванию.

Тому, что у нас так хорошо получается. Типу, который возник между нами, когда все было на столе. После той ночи я никогда не колебалась, чтобы рассказать Джасперу что-либо. Конечно, по мере того, как мы становились старше, все изменилось, но у нас был этот фундамент грубой честности, на который я всегда могла опереться. Я доверяю ему, и думаю, он доверяет мне. Не знаю, почему он доверился мне в ту ночь. Возможно, ему просто нужно было разгрузиться, а я была той девочкой, охваченной щенячьей любовью, которая уже не спала, присматривая за ним, которая просто «случайно» вышла на прогулку.

В любом случае, это нас связало. На всю жизнь, как мне кажется.

Потому что я не думаю, что он рассказал еще кому-то все подробности того дня. Что он поднял руку в этом сигнале. Что его семья развалилась из-за этого. Что он чувствует ответственность. Что Бо нашел его живущим в машине в поле за школой, потому что его мама пропала, а его отец-отец начал новую жизнь и вообще не приезжал за ним домой.

Упоминание о прекрасном лице снова затмевает такси, и со всей этой тишиной мои мысли блуждают.

Мое любопытство берет верх надо мной, когда я спрашиваю:

— Ты слышишь о нем вообще?

Он знает, что я имею в виду его отца, даже не говоря этого. Харви заполнил эту пустоту для него, как мог, но нет никакого снисхождения к родителю, который бросает тебя по собственному выбору. Родителю, который винит тебя в худшем дне твоей жизни.

Он прочищает горло, глядя на меня из-под козырька кепки.

— Нет.

Я киваю, подавляя ярость, которую его биологический отец всегда вызывает во мне.

— Я ездил туда однажды, знаешь. Просто посмотреть. Припарковался на улице и целый день следил за его домом. Его жена. Его дети. Чертов кот. Я всегда хотел кота, а он не разрешал мне завести его.

— Он тебя видел?

— В конце концов.

— Что он сказал?

Его горло работает в тандеме с руками на руле, и он пожимает плечами.

— Я могу убить его, — бормочу я, проводя рукой по губам, как будто я могу сдержать слова, которые хочу выплеснуть об этом «человеке», который бросил своего единственного выжившего ребенка, чтобы начать новую жизнь без него. Горе скручивает нас всех необычным образом, и я хотела бы заставить себя быть более снисходительной, учитывая, через что он прошел.

Но я просто не могу. Все, что я вижу, — это Джаспер и то, что он с ним сделал.

Я знаю, что мой отец может быть властным придурком, но он заботится обо мне по-своему.

Джаспер грустно усмехается.

— Вот в чем дело, Санни. Он вообще ничего не сказал. Он увидел меня. Мы встретились взглядами. И он просто закрыл дверь и выключил свет на крыльце. Пошел спать.

— Мне жаль. — Мой голос срывается, когда я извиняюсь, и я протягиваю руку, чтобы обхватить его плечо, кончиками пальцев отряхивая кудри, которые тянутся по затылку.