Элой Морено – Зеленая гелевая ручка (страница 21)
Сара долго не возвращалась.
Обратно пришла тихая, грустная, со слегка стертым макияжем.
Она села рядом со мной молча, избегая моего взгляда. Я тоже старался не смотреть ей в глаза, которые заволокла пелена слез и стыда.
Сара, добродушная, милая, сердечная, стесняющаяся кого-то лишний раз потревожить, чья редкая улыбка могла озарить даже самый пасмурный день. Сара, пунктуальная, трудолюбивая, спокойная… неужели Рафа сошел с ума?
Через несколько минут офис снова наполнился привычным шумом, поглотив неловкость Сары.
Только во время еды в окружении коллег, с которыми она чувствовала себя уверенно, Сара объяснила, что произошло, вызвав у меня смущение.
Поначалу мы все хранили неловкое и искусственное выжидающее молчание, которое никто не решался нарушить. Сара не говорила ни слова. Во время обеда мы старались обсуждать рабочие вопросы, которые оттягивали неприятную беседу.
Мы уже перешли к кофе, и я, как и в ту ночь, когда она рассказала историю своей жизни, подвел ее к необходимой беседе. Я должен был ей помочь.
– Сара, тебе уже лучше? – спросил я от имени всех нас.
Она опустила свой взгляд, и в чашку кофе упала слезинка. Открыв сумку, она достала упаковку бумажных салфеток.
Никто ничего не говорил, и я снова решил помочь ей.
– Сара, успокойся, не волнуйся, – сказал я, взяв ее дрожащую ладонь в свои руки. Я вдруг ощутил неуверенность, как тогда, когда держал Карлито за руку в ту ночь.
Ее губы несколько раз разжимались, чтобы произнести слова, которые никак не хотели складываться, и с трудом ей удалось взять себя в руки, чтобы начать неприятный разговор. Она выпалила все сразу, без пауз, без остановок… как будто все, что несколько часов копилось у нее внутри, захотело тут же вырваться на свободу. Она говорила, и каждая фраза оставляла глубокий отпечаток на моей совести. Трус. Вне всяких сомнений, это слово могло подытожить все, что случилось в тот день: какой же я трус.
Сара говорила, и никто не осмеливался перебить ее.
– Я уверена, что написала это, я помню это настолько четко, будто это было всего две минуты назад, – нервно говорила Сара. – Я оставила документы перед самым уходом… будто это было всего две минуты назад… Я даже написала там заглавными буквами: «ОЧЕНЬ ВАЖНО» на желтом стикере. Им нужно было всего-то подождать четыре дня до пятницы, чтобы выставить счет, только и всего. И Марта говорит, что ничего не видела, когда относила документы в бухгалтерию, что не было там никаких записок, ни на документах, ни на столе, ни на полу. Конечно, всего лишь мое слово против ее слова…
Она вздохнула, и мне показалось, что этот вздох длился вечность.
– Я, я ведь всегда стараюсь сделать все в интересах компании, всегда все делаю в срок и прихожу вовремя. – На этих словах Хави потупил взгляд. – Я беспокоюсь о выполнении каждого заказа, и тут такое происходит с самым важным для нас клиентом, самым крупным клиентом… Я четко помню, что все написала, будто это было всего две минуты назад.
Я окинул взглядом присутствующих, и увидел, что никто ничего не понимает.
– Ты говоришь о «Констуссе»? – спросил Годо, пытаясь поддержать разговор, чтобы Сара вдруг не перестала говорить и все смогли разобраться в этой пока что бессмысленной цепочке фраз.
«Констусса» является одним из самых важных предприятий в нашем регионе. Это строительная компания, работающая в более чем десяти странах, со штаб-квартирой в Мадриде, Барселоне и Валенсии. Компания, которая выставляет и оплачивает миллионные счета и для которой мы – ну теперь уже они без меня – являемся практически единственным поставщиком программного обеспечения. Компания, которая платит очень хорошие деньги, но требует к себе особого отношения и приоритета во всем.
– Да, именно о них. Двадцать процентов наших доходов обеспечивают именно они. Вы знали об этом? – спросила Сара, вытирая глаза салфеткой. – Я тоже не знала. Дон Рафаэль сказал мне сегодня об этом, ну, когда кричал на меня. Какой-то важный руководитель в их офисе получил счет на пятнадцать тысяч евро за работу, которая не будет выполнена раньше понедельника. И нашей бухгалтерии нужно было всего лишь немного подождать и отправить им этот счет сегодня, чтобы они получили его на следующей неделе. Но нет, надо было выставить счет раньше. И комиссии еще, эти чертовы комиссии… А главное, что работа еще не сделана. Им пришел счет на пятнадцать тысяч за работу, которая еще не выполнена в полном объеме. Понятно, что их начальник закатил дону Рафаэлю невиданный скандал, пригрозив отказом от сотрудничества. Он сказал, что мы несерьезные и безответственные люди… Понимаете, как это выглядит.
– Ну, возможно, не так уж и страшно. Ты же знаешь, что Рафа любит преувеличивать, – сказал уже привыкший к выговорам Хави.
– Как Марта могла ничего не заметить? Я ведь точно оставила записку там, я не понимаю, не понимаю…
– Она могла отклеиться, и уборщица могла выбросить ее в мусор, – предположил Годо, достав из рукава главный козырь, который мы всегда использовали, чтобы объяснить необъяснимое: уборщица.
– Это невозможно! – почти прокричала Сара. – Я прикрепила записку степлером. Я сказала дону Рафаэлю, что, если проверить документы, наверняка найдутся какие-то следы. Мне приходит в голову только одно: кто-то сделал это нарочно, но я никак не могу понять причину. – Она задумалась. – Дон Рафаэль сказал, что если вдруг дело дойдет до расторжения контракта, я могу распрощаться не только с самым важным клиентом, но и со своей головой. Вот так, буквально.
Маленький, притаившийся, пожелавший остаться незамеченным… Я мог бы быть смелым, я мог бы там, на глазах у всех, признать свою вину. Я мог бы пойти на следующий день и поговорить с доном Рафаэлем, объяснить ему, что произошло сущее недоразумение. Я мог бы сделать так много всего… Но я ничего не сделал.
Пока Сара пыталась выговориться, я все еще держал ее записку в кармане своего пиджака.
На смену раскаянию, чувству вины и жалости пришел страх. Страх разоблачения. И с этого момента нашего разговора меня волновал только один-единственный вопрос: «Видел ли меня кто-нибудь?»
Сара взяла меня за руку.
У меня чуть не остановилось сердце. Я испугался так, как не пугался уже давно, едва не подскочив на стуле. Она удивленно посмотрела на меня. Легкое давление, пара наводящих вопросов, и я бы признался во всем, я бы проговорился перед всеми, но, к счастью, этого не произошло.
– Помнишь, на прошлой неделе я взяла у тебя зеленую ручку, ту новую, которую ты специально для себя купил? Ту, которую я обещала найти и забыла, – сказала она мне, глядя прямо в глаза. – Я взяла ее, как раз чтобы написать записку. У меня под рукой не оказалось ни одной ручки, и мне пришла в голову идея взять твою, зеленую. – Я кивнул головой. – Я пошла потом в бухгалтерию, и думаю, что ручка могла остаться там. Я специально оставила эту чертову записку. И вдобавок потеряла твою ручку. Прости.
Это «прости» прозвучало так больно, как будто меня ударили ножом в сердце.
Прости, что я потеряла твою ручку, которую ты хотел потерять. Прости. И я, трус, принял ее извинения.
Почему мне не пришло в голову сравнить почерк на записке с почерком Сары?
Ведь это было так очевидно, так легко, так близко – слева от меня.
Сара допила кофе, все еще блуждая в своих мыслях.
Осторожно. Это было новое слово для меня.
«Видел ли меня кто-нибудь?»
В тот день я раньше всех пробил свой пропуск и ушел домой. «Видел ли меня кто-нибудь?»
Я ощупал карман: записка все еще лежала там.
Я пришел домой в начале десятого, и уставшая Реби встретила меня на пороге одним из своих холодных поцелуев.
Мы поужинали вдвоем, но каждый наедине. «Видел ли меня кто-нибудь?»
Мы вместе легли спать.
Пока она спала, пока я пытался заснуть, этот вопрос продолжал звучать в моей голове снова и снова. Вопрос, который сейчас, при других обстоятельствах, я все еще слышу в своем изгнании.
«Видел ли меня кто-нибудь?»
Суббота, 30 марта 2002
Реби ушла на работу ровно в девять.
Утро субботы всегда было посвящено покупкам и очередям, но на этот раз в списке значился крупный торговый центр. Это было утро начала плана, реализацию которого я так долго откладывал, утро перемен, в конце концов.
Мы приехали довольно быстро: в половине одиннадцатого наша машина уже стояла на стоянке рядом с сотней других автомобилей.
Мы начали бродить по артериям потребительства, как две маленькие клетки, теряющиеся в потоке цен, скидок и одежды, в поисках магазинов, которые специализировались на переменах и побегах. Просмотрели электронный указатель, по названию смогли вычислить только один магазин, но так и не сумели понять, где именно он находится. Решили – ну, в общем, я один решил – отправиться на поиски.
В результате нашли четыре подходящих магазина, зашли в каждый из них.
В последнем на радость продавцу я купил почти все необходимое, чтобы втайне начать новую жизнь.
Время быстро пробежало.
Мы приехали домой в 13:45, почти впритык, буквально на грани провала. Я вошел в гараж: к счастью, машины Реби еще не было. Я направился прямиком в кладовку и в приготовленном тайнике за спущенными велосипедными шинами спрятал все, что купил. Теперь здесь, по секрету ото всех, хранились семена моей новой жизни.