Элой Морено – Зеленая гелевая ручка (страница 20)
Она спала одна под покровом ночи, в комнате, где мы почти не разговаривали друг с другом.
Она не знала ничего об этой маленькой желтой записке. А я? Знал ли я что-то о ее жизни в тот день? Я не знал ничего ни о ее радостях, ни о печалях, ни о сомнениях, которые зародились, когда она увидела меня, окрыленного надеждами, не имевшими к ней никакого отношения. Я даже не знал, вспоминала ли она о моем существовании, когда мы расставались на целый день. А я разве вспоминал о ее существовании?
Мы жили в одном доме, но существовали отдельно друг от друга, мы спали бок о бок, но утром нас всегда разделяла пропасть. Что вообще держало нас вместе под одной крышей?
Я оставил записку на тумбочке и босиком, стараясь не издавать ни звука, проскользнул в комнату Карлито. Дверь тут же открылась, едва я ее коснулся. Он спал под простынями с мультяшными героями, положив ручку под свою маленькую щечку, полностью забыв обо всем вокруг.
Я осторожно сел рядом, но он почувствовал мое присутствие: вытянул другую руку в поисках прикосновения. Я протянул ему свою старую руку, за которую он тут же ухватился без колебаний. Он продолжал спать, даже не подозревая, что рядом с ним сидит незнакомец, которого он почти не видел в течение дня, чье отсутствие в его жизни длилось намного дольше, чем забота и привязанность.
– Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю… – прошептал я ему бесчисленное количество раз.
Карлито ворвался в нашу жизнь без предупреждения. Мы – на самом деле, Реби – планировали немного подождать с расширением семьи, которая казалась нам идеальной. Он воспользовался ошибкой, скорее даже беспечностью, чтобы появиться в мире и всего через несколько месяцев стать центром всего: моей жизни, ее жизни, нашей жизни.
Рождение Карлито принесло с собой надежду на новую жизнь, желание поделиться своей любовью с тем, кто был частью каждого из нас. Но в то же время – и это было главной причиной, по которой мы так не спешили с детьми – оно отняло у нас и без того дефицитное время, что оставалось на любовь друг к другу.
Наша любовь, наши усилия, наши заботы были сосредоточены исключительно на нем. Наши ласки, наши поцелуи, наши минуты были подарены исключительно ему. Мы стали все больше отдаляться друг от друга, начали упрекать друг друга в глупостях, в мелочах, которые до этого момента не имели значения. Исчезло увлечение друг другом, пропали совместные интересы, словно в тумане растворились прогулки по парку, вечера на пляже, романтические ужины и походы в кино…
Когда Карлито исполнился год, пришел первый большой кризис. Реби впала в депрессию, не способная увидеть вокруг себя ни единого стимула, который позволил бы ей мечтать о другой жизни. Еще не так давно у нее было столько планов на будущее, столько надежд, столько проектов.
Возможно, это выглядит эгоистично со стороны, возможно, это сложно принять, но в мире есть такие люди, как Реби, которым нужна свобода, чтобы создавать, творить и развиваться.
Реби не могла найти выход, опустила руки и перестала бороться, отказываясь рассматривать какие-либо альтернативы. И как только мы попали в этот водоворот, как только нас затянуло внутрь, мы не знали, и что еще хуже, мы даже не думали о том, как выбраться обратно. Мы видели перед собой лишь темный туннель, становившийся с каждым днем все уже и уже, без конца и без выхода.
В ту ночь и каждый день, который последовал за ней, я боялся лишь одного – что любовь, которую мы испытывали друг к другу вначале, в конечном итоге просто испарится.
Карлито осторожно разомкнул сплетение наших рук. Сжал кулачок и снова спрятал его под простынями. Я накрыл его. Поцеловал в щеку снова и снова, а затем в лоб. Он съежился, слегка поджав губы, будто не желая обращать внимание на множащиеся вокруг него разногласия.
Я ушел, предчувствуя близкое расставание. Я должен был ускорить исполнение плана, к которому никак не решался приступить из-за преследующих меня страхов. Я должен был отыскать потаенный уголок, где можно было бы спрятать мой план… «Кладовка», – подумал я. Она никогда не спускалась туда одна: ей было страшно. Там, среди остатков нашей прежней жизни, было легче все это скрыть.
Вторник, 26 марта 2002
Подъем, поцелуй, душ, завтрак, отвезти Карлито…
Хави пришел в половине восьмого, пунктуальный как никогда.
Я подошел к кофейному автомату, обошел офис, осмотрел каждый стол: ничего, ни намека на мою зеленую ручку.
Вернулся за свой рабочий стол.
Поработал.
Вышли на ланч.
Вернулся за свой рабочий стол.
Вышли на обед.
Поднялись в офис.
Я использовал малейшую возможность, чтобы вычислить хозяина записки, которую носил в своем кармане. Я тайком изучил почерк, по крайней мере, десяти человек, но все безрезультатно. Кого-то я исключил сразу, кто-то заставил меня порыскать по другим столам. На следующий день я решил отправиться в бухгалтерию, там, думал я, было больше шансов – больше женщин.
Пробил пропуск, и без моей зеленой гелевой ручки, как всегда, вернулся домой.
Поцеловал в обе щечки Карлито.
Ужин в гробовой тишине.
Телевизор и диван.
Сон и кровать.
Пожелания спокойной ночи и поцелуй.
Среда, 27 марта 2002
Подъем проспал! Не помню, был ли поцелуй. Душ, завтрак, отвезти Карлито…
Хави приехал в 8:35.
Я подошел к кофейному автомату, снова обошел офис, украдкой осмотрел каждый стол: ничего, ни намека на мою зеленую ручку.
Вернулся за свой рабочий стол.
Поработал.
Вышли на ланч.
Вернулся за свой рабочий стол.
Вышли на обед.
Поднялись в офис.
Я использовал любую возможность, чтобы вычислить хозяина записки, которую носил с собой в кармане. Безрезультатно. Несколько раз под надуманными предлогами заходил в отдел бухгалтерии. Воспользовался перерывами на кофе, перерывами на ланч, моментами отсутствия на рабочем месте, чтобы изучить чужие буквы, которые хотя и напоминали чем-то, но все-таки не были похожи на те, что я искал. Тот день также не принес результатов. Я снова подумал о Марте, которая, по словам Сары, последней держала мою ручку в руках, но написанные без ошибок слова были настолько ей не свойственными, настолько странными для нее…
Пробил пропуск, и без моей зеленой гелевой ручки я опять вернулся домой.
Четверг, 28 марта 2002
Подъем, душ, завтрак, отвезти Карлито…
Хави пришел в 8:41.
Я подошел к кофейному автомату, обошел офис, украдкой заглянул в каждый стаканчик на столе: ничего, ни намека на мою зеленую ручку.
Вернулся за свой рабочий стол.
Моей главной целью в тот день была Марта.
Это оказалось сложнее, чем я думал вначале. Подойти к ее столу без каких-либо причин было почти невозможно: мы с ней практически никогда не общались. Но мне обязательно нужно было посмотреть на ее почерк. Что же делать?
Что делать? Этот вопрос я задавал себе весь день. Как предстать перед ней? Перед ее глазами, вечно смотрящими на меня сверху вниз с нескрываемым превосходством?
И решил делать то, что делал всегда: ждать. Я дождался окончания рабочего дня, и, когда в офисе уже никого не осталось, подошел к ее столу. Мне повезло: я сразу нашел несколько записок, наклеенных на монитор. Нет, хотя почерк и выглядел красиво, это определенно была не она. Я почувствовал, что начинаю сдаваться.
Пробил пропуск, и без моей зеленой гелевой ручки вновь я вернулся домой.
Поцеловал в обе щечки Карлито.
Пятница, 29 марта 2002
В тот день, где-то около десяти, совсем незадолго до того, как все мы собирались отправиться на ланч, следуя нашей
Я провожал ее взглядом, пока она не вошла и не закрыла за собой дверь. Через минуту вошла Марта, оставив дверь приоткрытой. Так появились всего несколько сантиметров, через которые могли беспрепятственно доноситься отголоски чьей-то власти и чьего-то унижения.
Резкий и одновременно вкрадчивый тон был прелюдией к скандалу. Шепот, который в скором времени возрос в громкости, постепенно превратился в крик. И этот крик доносился через приоткрытую дверь. До нас долетали слова, которые, как это было всегда, когда он злился, с трудом давались ему. Мы видели – я был не единственным свидетелем – как он активно жестикулирует, резко встает и так же резко садится, бродит по кабинету, нагнетая страх каждым взмахом руки, каждым словом, каждым ударом кулака по столу.
И среди всего этого буйного действа в неудобном кресле в ожидании приговора сидел силуэт молчаливой Сары. Спустя несколько минут громких слов, беготни из стороны в сторону и ребяческих жестикуляций дон Рафаэль закончил беседу, которая была больше похожа на монолог.
Мы видели, как Сара вышла расстроенная, растерянная, поверженная, и, не говоря ни слова, направилась прямо туда, где я однажды сушил свою мокрую рубашку.
Дон Рафаэль тоже вышел из кабинета, закрыл за собой дверь, которая должна была всегда оставаться закрытой, и, ни на кого не посмотрев, ни с кем не попрощавшись, направился по коридору в сторону лифта.
Единственное, что врезалось в память в то утро, – это тишина. Тишина, которую нарушал лишь грохот клавиатур, звонки телефонов и перешептывание любопытствующих.