Элоди Харпер – Храм Фортуны (страница 5)

На мгновение воцаряется тишина. Служанки переглядываются, а та, что красила последний ноготь Сатурии, замирает неподвижно.

– Я никого не хотела обидеть. – Амара вскидывает руки. – Клянусь, я ничего не слышала, а если бы и слышала, ни за что не стала бы использовать подобное против другой женщины. Ты, наверное, немало слышала о моем прошлом, чтобы поверить мне.

Она смотрит на Сатурию, которая сидит, уставившись в пол и прикусив дрожащую нижнюю губу. Амаре вдруг вспоминается бывшая подруга Виктория, работавшая с ней в борделе; она всегда скрывала свой страх перед Феликсом за вспышками гнева. И тут ее осеняет: «Сатурия боится Домициана».

– Не может быть, чтобы тебе показалось, будто я питаю к тебе что-то, кроме восхищения, – мягко, как к испуганному ребенку, обращается Амара к Сатурии.

– Говорят, Плиний подобрал тебя в борделе. – Сатурия шмыгает носом, заглатывая наживку Амары в попытке сохранить лицо. – Это правда?

– Сомневаюсь, что нога адмирала когда-либо ступала в бордель. А вот моя, без сомнения, да.

– Тогда, наверное, ты отлично устроилась. – Сатурия щелчком пальцев велит служанке заканчивать с ногтями. – Будь я на твоем месте, тоже с радостью бы ухватилась за Деметрия.

Эти слова в устах Сатурии звучат почти как похвала. Амара склоняет голову:

– Ты слишком добра.

Сатурия молчит, глядя, как последние мазки красной краски покрывают ноготь, а затем, поднявшись, взмахом руки отсылает служанок.

– Этим утром я собиралась полюбоваться на новую статую, выставленную в храме Фортуны с сегодняшнего дня. Все о ней говорят. Может, присоединишься ко мне?

Храм богини Фортуны, олицетворяющей «удачу в настоящем», скорее галерея, чем святилище, и сейчас одно из самых популярных мест в Риме. Амара предпочла бы более приватную беседу дома: если Домициан еще не подозревает об их дружбе, то после прогулки к храмовой ротонде узнает наверняка. В то же время едва ли уместно отказываться.

– Какая чу́дная идея, – восклицает она, сжимая протянутую Сатурией руку. – С огромным удовольствием.

Храм расположен совсем рядом с домом, но вскоре Амара уже жалеет, что не взяла паланкин. Идти рядом с Сатурией по тротуару нелегко. За ними следует очередная стайка служанок, и Сатурия непрерывно жалуется на шум, запах и грязь. В какой-то момент Амаре поручают придерживать подол хитона Сатурии, что, по ее подозрению, всего лишь намеренная демонстрация власти, попытка показать окружающим, кто из двух куртизанок главнее.

После задержки у очередной лавки с тканями, они прибывают к храму Фортуны. Он расположен за театром Помпея, который, по словам Деметрия, стал местом убийства Юлия Цезаря – очень иронично, учитывая, как предан был диктатор богине удачи при жизни. Амара разглядывает элегантное круглое здание, к которому ведут несколько ступеней белого мрамора. Храм Фортуны напоминает ей храм Геры в ее родной Афидне, и она на мгновение замирает, погрузившись в воспоминания и представляя себе, что ее окликают родительские голоса. Тут она замечает, что Сатурия переминается с ноги на ногу, словно заскучавший ребенок, точно так вертелась Виктория, сгорая от нетерпения. И снова в Амаре вспыхивает сочувствие. Девчонка, конечно, раздражает, но неприятно даже думать о том, что с ней жестоко обращается такой влиятельный человек, как Домициан. Амара улыбается:

– Может, зайдем внутрь?

Сатурия кивает, и они неторопливо поднимаются по ступенькам к храму. Наверху Сатурия останавливается якобы для того, чтобы поправить шарф на голове, но Амаре кажется, для того чтобы принять самую привлекательную позу. Когда Сатурия, наконец, остается довольна своей внешностью, они проходят в храм.

Даже в тусклом свете статуя Фортуны немедленно привлекает внимание. Гигантская фигура едва не упирается в купол крыши, и сразу верится, что в силах этого божества повергнуть в прах и людей, и их империи. Глядя на богиню, Амара замечает, что головой не достает даже ее коленей.

– Ее сделали не особо красивой, правда? – шепчет Сатурия Амаре, сжимая ее руку.

Амаре хочется рассмеяться, но она не смеет.

– Нет, – серьезно произносит она. – Похоже, что нет.

В этой Фортуне действительно нет ничего особо женственного: ее лицо вполне могло бы принадлежать мужчине, ее губы приоткрыты, но не от страсти, а от безразличия. Ее бронзовая грудь практически плоская, отчего она еще больше похожа на мужчину, а рог изобилия в ее руках вполне мог бы сойти за оружие. Амара приглядывается. Фортуна немного похожа на ее подругу Британнику. Эта мысль вызывает у нее улыбку. Удача, ниспосланная здесь и сейчас, кажется весьма уместным подарком для гладиатора; и Амара возносит молитву богине судьбы, чтобы хранила Британнику на арене сегодня и в любой другой день.

– Я никогда не бывала внутри этого храма, – признаётся Амара, оглядываясь кругом, когда ее глаза чуть привыкают к полумраку. – Здесь красиво.

– Никогда не была? – Сатурия потрясена. – Наверное, раз ты гречанка, тебе неоткуда узнать, что́ сейчас важно в культурной жизни Рима. Здесь находятся несколько лучших произведений искусства в городе. Думаю, это новая статуя, вон там.

Сатурия обходит ротонду по кругу, заставляя Амару не отставать. Росписи на стенах и статуи рядом с ними изображают, какую власть имеет Фортуна над жизнями смертных. Богиня возвышается над городами, иногда возвеличивая, иногда разрушая их, а у ее ног сходятся в бою армии, чья победа зависит не от их мощи, а от судьбы. Во всех этих сценах у Фортуны одно и то же выражение лица: похоже, она равнодушна и к радости, и к страданиям.

Сатурия почти не уделяет внимания фрескам, погрузившись в разглядывание статуй. Даже Амара, крайне мало знающая об искусстве, понимает, что они превосходны. Она задерживается у прекрасно выполненной статуи Афины Паллады и касается лежащей на груди камеи, подаренной Деметрием. Богиня Аттики – греческой родины Амары – опирается на копье, пронзая взглядом горизонт в поисках врага, а на ее губах играет загадочная улыбка. К ее нагруднику прибита голова Медузы, чьи волосы-змеи так похожи на настоящих, что кажется, будто вот-вот шевельнутся. Она бы с удовольствием потратила не меньше часа на то, чтобы рассмотреть в деталях свою богиню-покровительницу, но вдруг понимает, что совсем забыла про Сатурию, из-за которой она здесь и оказалась. Амара находит ее у постамента высокой обнаженной статуи – молодой мужчина сжимает в руке меч.

– Разумно ли стоять только здесь? – спрашивает Амара, вскинув бровь, в надежде поддразниванием выманить Сатурию наружу. – Люди могут задуматься, почему мы на него так уставились.

– Что ж, дорогая, я понимаю, что́ может вызвать ревность у Деметрия, – усмехается Сатурия. – Хотя, должно быть, именно так он выглядел в глазах жены своего хозяина столетия назад, когда на него был спрос.

– А у твоего патрона есть причины для ревности?

– Не из-за моей преданности. – Сатурия по-прежнему глазеет на обнаженного юношу, на зажатое в его руке оружие. Следующие слова она произносит едва различимым шепотом: – И я искренне верю, что он способен подняться выше, чем сейчас.

Амара кидает на спутницу быстрый взгляд. Это самое близкое к политическим разговорам, что когда-либо слетало с уст Сатурии. Последняя поворачивается к Амаре, и в этот момент на ее лице отчетливо заметно напряжение, но тут она улыбается, застенчиво прижав пальчики к губам, словно просто решила сделать возлюбленному комплимент.

Каким замечательным товарищем ты был, когда мы служили вместе!

Адмирал римского флота пристроился на скамье перед обеденным залом Деметрия, позволяя мальчишке-рабу омыть ему ноги. На лице Плиния – привычное выражение нетерпения, словно даже самые необходимые приготовления к обеду – это пустая трата времени. Он поседел и погрузнел с их первой с Амарой встречи, но разум его все так же остер. Она с Деметрием сидят напротив гостя, ожидая, пока другой слуга вытрет им ноги полотенцем.

– Итак, она уехала. – Плиний поднимается со скамьи, едва раб заканчивает вытирать его пальцы. – Царица отправилась в Иудею этим утром.

Амара представляет себе Беренику такой, какой увидела ее прошлой ночью – опустошенной и одинокой.

– Тит пришел попрощаться с ней?

– Нет. И это к лучшему. Мне она очень нравилась, как вы знаете. Но люди никогда бы ее не приняли. Править нелегко и без того, чтобы терпеть ежедневные оскорбления из-за выбора своей второй половины. Это могло бы подорвать уважение к положению императора.

Они заходят в обеденный зал, где Плиний опускается на центральный диван, а Деметрий с Амарой занимают те, что по бокам от него. Деметрий вовсе не считает, что в присутствии гостей Амара должна устраиваться рядом с ним, словно она просто игрушка. Ей позволено вести себя как супруга.

– Возможно, тебе это не понравится, Амара, – продолжает Плиний, – но, боюсь, я настоятельно советовал Титу не встречаться с ней снова. Это только продлит агонию, а мы не можем допустить, чтобы он дрогнул.

– К своему счастью, Тит может рассчитывать на твой совет, – говорит Деметрий, принимая стакан вина из рук раба, суетящегося рядом с ним.

– Не очень-то он в нем нуждается. Мы и надеяться не могли на столь удачную смену власти после смерти твоего ушедшего – и оплакиваемого – мастера. Веспасиан и Тит тщательно готовились к этому моменту, в течение многих лет, и их усилия не прошли даром. Именно это всегда так восхищало меня в Веспасиане – его прагматизм и целеустремленность. Рим важнее жизни одного человека, пусть даже императора. Он это понимал.