Элоди Харпер – Дом волчиц (страница 39)

Он тоже улыбается, явно получая удовлетворение от их совместного вечера.

— Что ж, следующие несколько часов я буду читать, — говорит он, вставая с кровати. — Пусть тебя это не беспокоит. Можешь спокойно лечь спать, пока я работаю.

— Где бы ты хотел, чтобы я… спала?

— На кровати, конечно, — с мимолетным раздражением говорит Плиний и садится за стол, откуда может видеть ее.

Амара ложится под покрывало и, прикрыв глаза, наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Плиний, довольный, что она уснула, возвращается к своим манускриптам и забывает о ее существовании. Она твердо намеревается не засыпать, но шорох пергамента, плеск фонтана и запах жасмина так убаюкивают, что вскоре она уже дремлет.

Полусонная, Амара чувствует, как он проводит пальцами по ее волосам.

— Ты почти не оставила мне места, — шепчет он.

С нее мгновенно слетает сон.

— Прости! — испуганно вскрикивает она, осознав, что, должно быть, раскинулась по всей кровати, и поспешно ложится на другую сторону.

Плиний устраивается в постели рядом с ней.

— Крепкий сон — это драгоценный дар, — только и говорит он.

Они лежат друг подле друга в темноте. Амара не может определить, ночь сейчас или уже утро. Судя по полной неподвижности и неглубокому дыханию Плиния, он тоже не спит. Амара понятия не имеет, чего он хочет, но решает, что лучше предположить очевидное, чем нанести ему обиду. Она придвигается к нему и нежно кладет ладонь ему на предплечье.

— Я так благодарна, что ты меня пригласил, — говорит она.

— Ты восхитительная девушка, — отвечает он.

Амара чувствует, что он на нее смотрит, но его лицо скрыто мраком. Она наклоняется и приникает к нему поцелуем. Его губы сухи, как бумага. Плиний не отвечает на поцелуй, но и не отталкивает ее. Она расслабляется, лежа на его теле и поглаживая ладонью его бедро. Он тут же останавливает ее, поймав за запястье.

— В этом… нет необходимости.

— Я всего лишь хочу доставить тебе удовольствие, — говорит она, отодвигаясь. — Прости, что позволила себе лишнего.

— Понимаю, — говорит он и, поцеловав ее ладонь сухими губами, отпускает ее запястье. — Но в этом нет необходимости. Я рад уже одному твоему присутствию. — Он кладет руку ей на талию. Хотя они почти не соприкасаются телами, он лежит так близко, что она видит в темноте блеск его глаз и чувствует его теплое дыхание. — Какая у тебя чудесная, мягкая кожа, — произносит он.

Амара лежит не шевелясь, решив, что, возможно, Плиний сам хочет выступить в роли соблазнителя, но его ладонь становится все тяжелее, а дыхание — глубже. Она понимает, что он уснул.

Она осторожно убирает его руку со своей талии, кладет ее на кровать и, слегка отстранившись, чтобы не задеть его во сне, закрывает глаза. Пожалуй, впереди ждет очень приятная неделя.

Глава 23

Никакая другая часть тела не выдает состояния духа столь явно. Это верно для всех животных, но для человека в особенности; иначе говоря, по глазам заметны признаки самоограничения, сострадания, жалости, ненависти, любви, горя, радости; по сути, глаза — это окна души.

Амара просыпается, почувствовав, что Плиний гладит ей волосы. Она открывает глаза и встречается с ним взглядом. В безжалостном дневном свете морщины на его лице проявляются заметнее. Его обнаженную грудь покрывают седые волосы. Он необычайно пристально смотрит на нее. Остается лишь гадать, как долго он за ней наблюдал.

— Я очень рад, что ты не красишь волосы по примеру многих глупых женщин, — говорит он вместо приветствия. — Они такого чудесного естественного оттенка. Мягкие, как беличья шерсть. — Он нагибается и сухо целует ее в нос.

Он ведет себя настолько нежно и в то же время жутко, что Амара не знает, что сказать.

— Спасибо, — выдавливает она, надеясь, что он скоро перестанет над ней нависать и она сможет сесть и отодвинуться.

Плиний снова наклоняется, на сей раз чтобы поцеловать ее в лоб. Потом он садится прямо, перекинув ноги через свой край кровати.

— Сегодня утром мне нужно писать, — говорит он, одеваясь и снова, к ее удивлению, не прибегая к помощи рабов. — Но я хочу, чтобы днем ты мне почитала. А пока можешь взять пару свитков и подышать свежим воздухом в саду. Секунд принесет все, что тебе может понадобиться; он знает, что ты останешься на неделю. — Заметив, что она собирается надеть свое прозрачное шелковое платье, он замирает. — Надеюсь, ты не собираешься ходить в этом?

— Ничего другого у меня нет, — отвечает она, удивляясь, как такой умный человек может быть настолько бестолков.

— Да, и впрямь. — Он рассеянно озирается, будто ожидая, что из одной из его дорожных сумок возникнет приличная женская одежда. — Пока придется удовольствоваться этим. Может… — Он хмуро смотрит на нее. — Может, как-то побольше его присборишь?

Амара, не найдясь с ответом, начинает одеваться. Пока она выбирает манускрипт или, скорее, принимает выбранную им стопку свитков, он суетится вокруг нее и провожает до двери, с нетерпением ожидая ее ухода, чтобы сесть за работу. Она попадает на внутренний балкон, под которым простираются великолепные сады.

— Просто спустись по лестнице, — говорит адмирал, неопределенно махнув рукой, и исчезает в кабинете.

Амара, как завороженная, медленно спускается в сад. Еще по-утреннему свежо, но голубое небо обещает, что день будет знойным. Воздух напоен сладким ароматом незнакомых ей цветов, фонтан искрится брызгами, негромко, мерно падающими, словно чьи-то легкие шаги. Балкон верхнего этажа составляет часть тенистой колоннады, под которой стоят скамьи с разбросанными на них удобными подушками. Она останавливается как вкопанная, не веря глазам. Сегодня все это принадлежит ей. Можно просто сидеть, читать и любоваться на этот прекрасный сад.

— Закуски, госпожа?

На вежливом расстоянии стоит мужчина — возможно, тот самый Секунд, о котором упоминал Плиний.

Смутившись его формальным обращением, Амара прижимает свитки к груди и старается прикрыть тонкое платье.

— Это было бы очень любезно с твоей стороны, спасибо.

Мужчина уходит, и она садится на одну из скамей, стоящую напротив фонтана. В тени немного прохладно. Она рассматривает свитки, которые вручил ей Плиний. Оба они написаны по-гречески. С сочинениями Гомера она уже знакома, хотя ее семья владела лишь двумя частями «Одиссеи», но «Аргонавтику» Аполлония видит впервые. Она бережно разворачивает свиток и начинает читать, когда тот же мужчина возвращается с подносом и пледом.

— Я подумал, что тебе, возможно, холодно, — говорит он.

— Большое спасибо за заботу, — отвечает Амара, накрыв пледом плечи. — Ты Секунд?

— Да.

— Я Амара. Приятно познакомиться.

Секунд едва заметно улыбается уголком рта, но остается подчеркнуто учтивым.

— Мне тоже приятно познакомиться, госпожа Амара.

— Спасибо, — повторяет она, когда он ставит поднос на столик у скамьи. — Ты не знаешь, какая музыка нравится адмиралу? Я надеюсь поиграть ему позже; он был ко мне так добр. Я бы очень хотела спеть ему песню, которая бы ему понравилась.

— Я уверен, что адмирал рад будет послушать любую песню, которую ты пожелаешь ему спеть, — серьезно говорит Секунд. — Ведь он охотно пригласил тебя погостить. — Он с поклоном удаляется.

Дождавшись его ухода, Амара окидывает голодным взглядом поднос с бутербродом из мягкого крошащегося хлеба с медом, стаканом воды и тарелкой абрикосов и тернослив. Постаравшись не есть слишком быстро и жадно, она встает, чтобы сполоснуть пальцы в фонтане: Плинию не понравится, если на его пергаменте останутся пятна от меда или слив. Потом она снова со вздохом садится на подушки и принимается за «Аргонавтику».

Амара проводит несравненное утро. Такого покоя и роскоши она не знала даже в отцовском доме. Секунд приносит еще один поднос с легкой едой — сыром, оливками, ломтем хлеба и бокалом сладкого вина, — но больше никто ее не тревожит. Она читает и гуляет по саду, разглядывая цветы и любуясь жасмином, запах которого, как ей известно, вечером станет еще слаще. Амара смотрит на картины, украшающие колоннаду: утонченные садовые сцены, диких птиц в полете, голубя, сидящего на фонтане, неотличимом от настоящего, оживляющего своим плеском сад. Она знает, что где-то рядом находится суетливая улица, но шум почти не проникает сквозь стены.

Ближе к вечеру, когда каждый уголок сада согревается под солнцем, Амара снимает принесенный Секундом плед. Она уже начинает немного беспокоиться, что Плиний о ней забыл, когда он выходит к ней в сад. За ним следует раб с сундуком в руках.

— Как тебе понравились сады? — спрашивает он, усаживаясь рядом с ней в тени колоннады.

— Они прекрасны, — говорит Амара. — Я никогда не была так счастлива.

Он с довольным видом кивает.

— Теперь можешь почитать мне, и я решу, нравится ли мне слушать твой голос, — говорит он. Раб протягивает ей свиток. — Я принес «О пульсах» Герофила. Мне в любом случае необходимо изучить этот текст. Очень кстати, что ты с ним уже знакома.

Свиток, который разворачивает Амара, в тысячу раз тоньше, чем манускрипт из дома ее отца, но ее переполняют глубокие чувства.

— Какую часть ты предпочитаешь? — спрашивает она.

— Читай с начала, — сухо говорит Плиний. — Я обычно полагаю этот подход самым рациональным.

Амара начинает читать. Этот текст более полный, чем тот, что был у ее отца, но фразы и их порядок ей знакомы. Она словно повторяет молитву, обращенную ко всему, что когда-то было ей дорого. Через несколько минут Плиний перестает делать заметки и останавливает ее.