Элоди Харпер – Дом волчиц (страница 10)
— Какой кошмар! — ужасается Дидона. — Бедная Кресса.
— Его звали Космус, — говорит Виктория. — Милый был малыш. Фабия приглядывала за ним, пока мы работали. Кресса его обожала. Я думала, она умрет, когда Трасо отнял у нее мальчика. Она так кричала, что Феликсу пришлось закрыть ее наверху. Она провела взаперти много дней. А с тех пор как спустилась, никогда больше не упоминала о Космусе.
— Наверное, ей слишком больно его обсуждать, — предположила Бероника.
Вспоминая, как Кресса спасла ее от игрока в кости и с какой добротой и терпением она обращается с Фабией, Амара поражается, сколько сострадания осталось в сердце ее подруги после потери ребенка.
— Но она всегда такая чуткая, — замечает Амара. — Ни за что бы не догадалась, что она несет такое бремя. Кто бы мог подумать.
Бероника и Виктория переглядываются.
— По-моему, она находит способы забыться, — говорит Виктория. — Ты же видела, сколько она пьет.
— Нельзя ее винить, — быстро добавляет Бероника. — Да и пьет она не так уж много.
— Вот почему под утро я всегда принимаю свои травы, — произносит Виктория. — Лучше переубивать все внутри, пока оно не прижилось.
На виа Венерия с ее широкими тротуарами они идут парами, спереди Виктория с Амарой, позади — Бероника и Дидона. Виктория меняет тему, не желая больше обсуждать несчастье Крессы. Она показывает на одежды проходящих мимо богачек, восхищаясь одними и высмеивая других. Путь до гавани короток, но затруднен из-за оживленного движения на дорогах. По мере приближения к морю воздух становится все свежее. Амара почти ощущает соленый привкус во рту.
Они останавливаются у придорожного киоска, чтобы купить свою единственную за день пищу. Виктория выбирает для всей компании хлеб, оливки, анчоусы и вяленую рыбу, жесткую от рассола. Спустившись чуть ниже по склону, девушки оказываются у воды. Здесь царит еще б
Волчицы устраиваются на солнечном участке колоннады, свешивают ноги с края и быстро расправляются с едой, отгоняя кружащих над их головами чаек. Виктория следит взглядом за группой галерных рабов, вышедших на пристань, чтобы немного передохнуть. Рабы стоят ссутулившись и щурятся от солнца.
— Что за жалкая жизнь у этих бедняг. — Виктория потягивается, опираясь ладонями на теплый камень и подставив лицо солнечным лучам. — Во всех Помпеях сейчас не сыскать никого удачливее нас. Столько времени на развлечения, пока кто-то другой гнет спину, таская тяжелые грузы! — Она подтягивает ноги на колоннаду. — А ведь я вообще не должна была выжить. Вы знали, что в младенчестве меня бросили умирать на помойке, среди дерьма и рыбьих потрохов? Но вот я здесь. Вот они мы все!
— Вот они мы, — повторяет Амара. — Четыре нищие шлюхи, отсасывающие придуркам за хлеб и оливки. Вот это жизнь.
Виктория смеется.
— Сколько горечи! До сих пор бесишься из-за Феликса? — спрашивает она. — Сто лет уже прошло.
— Не только из-за него, — отвечает Амара, наблюдая, как в гавань входит один из крупных торговых кораблей. Ей вспоминается ее собственное морское путешествие из Греции. Холодные ночи под звездами на палубе, битком набитой рабами. Запах рвоты, рыдания, ужас перед тем, что ожидает их, если они переживут плавание. — Твое детство началось в мусорной куче, — говорит Амара, — а у меня был дом. Я была дочерью врача. У меня была жизнь.
В Помпеях она никогда не рассказывала никому, кроме Дидоны, о своем прошлом.
— Твой отец был врачом? — удивленно переспрашивает Бероника. — Что же ты делаешь в лупанарии?
Дочь врача. В этой роли она провела первую половину своей жизни, укрытая от мира теплым коконом родительской любви.
— Он умер, — говорит Амара. Она понимает, что, если не станет продолжать, подруги с уважением отнесутся к ее молчанию, но теперь, открыв дверь прошлому, уже не хочет ее закрывать. — Несколько лет моя мать, оставшаяся в одиночестве, боролась за существование с помощью нашей семьи. Потом ее кузен, наш главный заступник, тоже умер. Мы распродали все, что у нас было. — Она обращается мыслями к родному дому, перебирает в памяти все отнятые у нее любимые вещицы. В первую очередь они лишились бесценной стеклянной статуэтки Афины. Под конец им было не на чем спать и от всего их имущества осталась лишь одна тарелка. — Отдавать меня замуж было слишком поздно. Я всегда была бесприданницей, а к тому времени мы погрязли в нищете. — Амаре не хочется рассказывать конец своей истории, но остановиться уже невозможно. Все выжидающе смотрят на нее. — Поэтому она продала меня.
Дидона огорчается. Ей, свободнорожденной, гораздо труднее представить, что такое возможно, чем Беронике и Виктории, которые прожили в рабстве всю жизнь. Рассказ Амары не вызывает у них потрясения.
— Кому она тебя продала? — спрашивает Виктория.
— Одному местному мужчине по имени Кремес. Когда-то он был отцовским пациентом. Мать думала, что из уважения к памяти моего отца он будет бережней обращаться со мной. Кремес пообещал ей, что я буду опекаемой домашней рабыней и в один прекрасный день снова обрету свободу. — Даже тогда, совсем не зная мужчин, Амара заподозрила его во лжи. Еще в детстве она замечала, как коварно посматривал на нее Кремес, поздравляя ее отца с тем, что его дочь растет такой красавицей. От его взглядов ей делалось не по себе, хоть она и сама не понимала почему. — Моя мать просила Кремеса купить и ее тоже. Он отказался. — Амаре невыносимо больше думать о матери. — Нет, я зла не только на Феликса, — говорит она. — Он не единственный мужчина, которого я ненавижу.
— Эта рыба такая соленая. — Бероника встает. — Пойду прогуляюсь к питьевому фонтанчику.
Остальные настолько поглощены историей Амары, что едва замечают ее уход.
— Само собой, Кремес сделал тебя своей конкубиной, — говорит Виктория, знающая мир не в пример лучше, чем мать Амары. — Я только не понимаю, почему он тебя продал. Ты молода и прекрасна. Не могла же ты ему так быстро наскучить.
— Его жена Ниоба ревновала. Она его заставила. — Амара предпочитает не вспоминать, что Кремес с ней даже не попрощался. Ей хотелось бы навсегда выбросить из памяти мгновение, когда она поняла, что Ниоба продала ее не как домашнюю рабыню, а как шлюху.
— Не хочу проявлять неуважение к твоей матери, — говорит Дидона, — но я ее не понимаю. Лучше уж было вместе погибнуть от голода. Честь — это самый драгоценный дар женщины. — Она смотрит на море, словно наполовину ожидая увидеть вместо бесконечной синевы cевероафриканское побережье. — Каждый день я хочу оказаться дома. Я мечтаю о нем, вижу его, слышу голоса родителей. Но это невозможно. Я обесчещена. Вернись я назад, они бы умерли от позора.
— Мои родители не верили во все эти истории про богов, — отвечает Амара и впервые ощущает отчуждение, глядя в серьезное лицо Дидона. При воспоминании о работе отца перед ее мысленным взором возникают его пациенты, как спасенные, так и унесенные болезнями. Сам отец умирал в муках, зная, что оставляет семью без кормильца. Она разделяет горе, испытываемое подругой из-за потери невинности, но не ее глубокий стыд. — Все, что у нас есть, — это жизнь, а остальное ничего не значит, — говорит она. — Ни честь и ничто иное на свете. Мать продала меня, чтобы обеспечить мое выживание.
— И ты выжила. — Виктория крепко сжимает ладонь Амары и улыбается, желая развеять уныние товарок. — И все-таки я считаю, что правота на моей стороне. По твоим словам, мужчины — чудовища, но это неправда! Хуже всех в твоей истории эта сука Ниоба. Кремес — обыкновенный дурак с членом вместо мозгов. Мужчины такие предсказуемые.
Амара смотрит на подсвеченный солнцем профиль Виктории, высоко поднявшей подбородок, и думает: «Не зря ее имя означает “победа”. Эта женщина никогда не позволит себя сломить».
— Откуда ты знаешь, что тебя нашли среди мусора? — спрашивает Дидона.
— Мне рассказали другие домашние рабы, — отвечает Виктория. — Я была единственной, у кого никогда не было матери. — Она пожимает плечами при виде потрясенного лица Дидоны. — Все не так уж плохо. Многие рабы остаются сиротами. Впрочем, как-то раз я спросила, почему у меня нет родителей, и кухарка рассказала, что однажды утром подобрала меня на помойке. Она думала, что я мертва, пока я не начала кричать, и чуть не уронила меня от испуга. — Виктория поглядывает на Амару. — Твоя мать ошибалась, думая, что домашним рабыням живется лучше, чем конкубинам. Если не веришь мне, спроси Беронику про ее первую хозяйку в Александрии.
Девушки оборачиваются на Беронику и только теперь понимают, что она до сих пор не вернулась.
— Что-то слишком долго она пьет, — говорит Дидона.
— Проклятие! — Виктория вскакивает.
Остальные следуют за ней. Они никогда не отправляются в гавань поодиночке: гулять вместе гораздо безопаснее. Переизбыток истосковавшихся по удовольствиям мужчин, сошедших на берег после долгой морской неволи, не сулит беззащитным девушкам ничего хорошего.