Элоди Харпер – Дом с золотой дверью (страница 49)

— Нет, — говорит она, с трудом сохраняя спокойный тон. — Между мной и Плинием ничего не было. Пожалуйста, любовь моя, ты должен мне поверить. Между нами никогда ничего не было; Плиний всегда относился ко мне с величайшим уважением.

— Из всех мужчин ты унижаешь меня с тем, которому я никогда не смогу дать отпор. — Руфус нависает над ней и орет прямо в лицо: — Это всегда был он, с самого начала, я так и знал! Как вы, должно быть, смеялись надо мной, думая, что я никогда не посмею высказать претензий, что ты можешь просто потрахаться с ним, а потом вернуться ко мне.

— Ты просто смешон. — Амара кричит в ответ, будучи не в состоянии и дальше сдерживать гнев. — Только послушай себя! Если ты не уважаешь меня, по крайней мере прояви уважение к адмиралу.

— Ты даже скрыть этого не можешь! Насколько он тебе дороже, чем я.

От жалости к себе он морщится, точно ребенок. Амаре требуется вся ее выдержка, чтобы не излить на Руфуса все презрение, которое она к нему испытывает.

— Любовь всей моей жизни, — говорит она, ее голос дрожит от еле сдерживаемого презрения. — Как ты можешь думать, что я томлюсь по кому-нибудь, кроме тебя?

Руфус хватает ее за плечи, сжимая так крепко, что ей больно:

— Посмотри на меня.

Она поднимает взгляд, но, очевидно, не так, как он хочет, потому что он хватает ее за волосы и откидывает ей голову назад. Амара смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Если я когда-нибудь узнаю, что ты изменила мне с другим мужчиной, даже с адмиралом, я убью тебя.

— Я никогда не изменю тебе, — говорит Амара голосом, неотличимым от шепота. Руфус смотрит на нее, все еще держа за волосы, потом наклоняется и целует. Амару колотит, и она не может как следует ответить на поцелуй, но это как будто только разжигает его страсть. Руфус хватает ее и поднимает на руки, держа так, словно он ее спаситель, а не мучитель.

— Только любовь вызывает во мне такую ревность, — говорит он уже нежнее. — Не огорчайся. Я тебе верю.

Он несет ее в комнаты, и Амара прячет лицо у него на плече, ненавидя себя за то, что боится.

После ухода Руфуса Амара остается в спальне. В доме нет никого, с кем ей хотелось бы поговорить, она не хочет видеть ни жалость, ни презрение. Ей кажется, будто патрон все еще держит ее за волосы, и она вновь и вновь проживает этот момент: когда он дернул так сильно, что она испугалась, что он сейчас сломает ей шею. Амара не знает, как теперь смотреть в глаза Фебе и Лаисе или Ювентусу, теперь, когда они стали свидетелями ее публичного унижения. Никто не смеет принести ей еду или распустить волосы на ночь, только Виктория тихо зовет из-за двери, пытаясь вывести из тяжелого состояния. Амара не обращает внимания на ее просьбы, а потом прислушивается, как дом постепенно отходит ко сну, и видит, как комната погружается во мрак. Она пытается вспомнить, как выдерживала нападки Феликса, как подавляла страх и оставляла себе один лишь гнев. Но она слишком измотана.

Когда наконец приходит Филос, она по-прежнему лежит под одеялом, свернувшись калачиком. Он ничего не говорит, только забирается в постель, ложится рядом и обнимает ее.

— Мне жаль, — шепчет он. — Мне так жаль.

Они так лежат, Филос снова и снова извиняется за ту боль, которую причинил ей другой человек, пока она не вытягивается и не рыдает ему в тунику, как когда-то Дидоне, когда они утешали друг друга в борделе. Он не останавливает ее и ждет, пока она не выплачется.

— Я не думал, что дойдет до такого, — говорит он. — Я всегда твердил себе, что если Руфус узнает, то накажет меня, а не тебя. А теперь я вижу, что малодушно лгал себе. Мне не следовало подвергать тебя риску, никогда.

— Ты тут ни при чем. Это был мой выбор.

— Ничто не стоит того, чтобы он причинял тебе вред.

— Значит, ты можешь распоряжаться своей жизнью, а я не могу?

— Амара, — говорит он, гладя ее по волосам. — Я не думаю, что смогу жить с таким бременем, зная, что ты можешь лишиться всего из-за меня.

— Я не лишусь всего, и ты тоже, потому что нас не поймают, — отвечает она, почти как прежняя, волевая Амара. — Если ты меня больше не любишь, то так и скажи. Но если ты только теперь осознал всю опасность и хочешь покинуть меня, оставив один на один с Руфусом, то это что-то иное.

— Но я не могу защитить тебя от него; я никогда не смогу защитить тебя. Я только подвергаю тебя опасности.

— По-твоему, это все, что ты делаешь? — измученная, Амара откидывается назад, ее лицо распухло от слез и пошло пятнами. — Я никогда не могла защитить Дидону ни от одного из клиентов, хоть я и знала, как она страдает. Я могла только любить ее, как и она меня. Она всегда была со мной. Только благодаря ее любви я выжила в том доме.

Амара берет Филоса за руку:

— Мне придется умолять тебя остаться?

— Нет. — Он притягивает ее к себе, чтобы она не продолжала. — Пожалуйста, не надо. Тебе никогда не придется делать этого.

Он все так же крепко обнимает, и чем дольше они лежат так, тем больше Амара расслабляется, зная, что он не уйдет.

— Но ты должна пообещать мне кое-что. Я знаю, ты говоришь, что нас не поймают, но если это все-таки случится, я должен быть уверен, что ты скажешь Руфусу, что это я тебя изнасиловал, что я шантажировал тебя, будто расскажу всем об измене.

Амара пытается вырваться из его рук:

— Я не могу!

— Можешь, и мне нужно, чтобы ты мне это пообещала. Если нас раскроют, мне все равно не жить, это очевидно. Но у тебя есть шанс, и даже неплохой, если я признаюсь, что принудил тебя.

— Нет.

Она закрывает лицо руками, не желая думать об этом.

— Пожалуйста, — Филос раздвигает ее руки, чтобы видеть лицо. — Ты права. Нас не поймают; мы будем еще осторожнее, чем раньше. Но я не смогу жить с чувством вины, если ты не пообещаешь мне.

«Обещать легко», — думает Амара. Она уже столько наобещала. Даже лежа здесь с Филосом, она нарушает обещание, данное Руфусу. Но также она знает, как сильно хочет жить, как она не раздумывая бросила Менандра, чтобы получить свободу. Филос дает ей шанс выжить, пусть даже ценой такой страшной лжи. Она кивает, потому что не может сказать слова вслух.

На солнце Венера в саду Друзиллы сияет белым. Мраморная богиня нагибается к воде, прикрыв грудь одной рукой, на губах играет лукавая улыбка, словно она подслушивает беседу двух своих учениц. Амара рассказывает о своей поездке в Мизен, они с Друзиллой сидят рядом у фонтана. Примуса и его няню отослали в другую часть дома, а женщины остались наслаждаться утренним солнцем, чей жар еще не успел разгореться.

Амара ни словом не упоминает о Деметрии, хоть и хочется немного похвастаться перед Друзиллой, чтобы та ей завидовала. Юлия убедительно просила Амару молчать.

— Руфус был очень зол, когда я вернулась, — говорит Амара, добравшись до конца повествования.

— Но это же замечательно, — заявляет Друзилла. — Ничто не делает мужчину таким заботливым и внимательным, как опасение, что у него может быть соперник.

— Я в этом не уверена, — говорит Амара, не зная, до какой степени может довериться подруге. — Он был сам не свой от ярости.

Друзилла смеется.

— Прости, но представить Руфуса злым — это уже смешно. — Ее улыбка исчезает, когда она видит лицо Амары. — Он тебя обидел?

— Он был… не очень деликатен. — Амара пытается подобрать слова, чтобы объяснить, как Руфус балансирует на грани между насилием и угрозой. — Но все не так просто. Я думаю, ему нравится напоминать мне, что он сильнее. Что он может избить меня, если захочет.

— Руфус предпочитает хрупких женщин, — говорит Друзилла тоном более небрежным, чем Амаре бы того хотелось. — Ты всегда это знала. Ему это нравится.

— Но раньше ему нравилось, когда я возражала ему, даже когда возмущалась! Я думала, он этого от меня хочет, а не унижать меня.

— Ваши отношения начались, когда ты была рабыней, тебе и так хватало унижений. Я уверена, что в то время женщина, способная постоять за себя, была для него в новинку. Теперь все иначе. Послушай, прости, если мои слова прозвучат резко, — продолжает Друзилла, — но ты говоришь так, будто ожидала, что у вас с Руфусом будут полноценные отношения. Ты была бы намного счастливее, если бы думала только о том, как им манипулировать, и все. Если только ты и в самом деле его не любишь?

— Нет, — признаётся Амара и оглядывается, как будто их могут подслушать.

— Хорошо. Ты всегда знала, что ему нравится считать тебя всецело преданным ему существом; теперь ты вдруг понимаешь, что порой ему нравится тебя запугивать. Просто будь готова к таким неприятным эпизодам и старайся чуть тешить его тщеславие в промежутках.

Друзилла пожимает плечами:

— Ты умная женщина, поверить не могу, что приходится объяснять тебе это.

Амаре обидно, она думает о доме, который есть у Друзиллы, о магазине, который она сдает в аренду, о том, какой тыл у нее есть на случай, если любовники ее разочаруют.

— Как дела с Квинтом? — спрашивает Амара, чтобы сменить тему.

— О. — Друзилла пожимает плечами. — Думаю, эти отношения изжили свое. Это только вопрос времени, когда я его брошу — моей репутации конец, если он сделает это первым. К счастью, я нашла другого любовника, который меня более чем устраивает.

— Расскажи мне о нем, — просит Амара, которую радует мысль о том, что заносчивого Квинта скоро бросят.

— Амплий, — говорит Друзилла, растягивая имя. — Ему принадлежит половина складов в порту. Правда, у его семьи не настолько хорошие связи, как у Квинта или Руфуса, но ты не представляешь себе, насколько он богат. И мне даже интересно быть с мужчиной в возрасте. Они могут быть такими благодарными в постели, а развлечь их намного проще.