Элоди Харпер – Дом с золотой дверью (страница 37)

Руфус невесело улыбается, предлагая Амаре вместе с ним посмеяться над выходками старших родственников.

— Старое поколение. — Он пожимает плечами. — Они все немного жестокие.

Амара с такой силой сжимает хлеб, что он начинает крошиться между ее пальцами. Она помнит, каково это было, когда Феликс бил ее или Трасо. Ярость от того, что не можешь ударить в ответ, не можешь защитить тело, которое тебе даже не принадлежит. Должно быть, так Теренций бил Филоса.

Может быть, Филос был тем мальчиком в саду, с сандалией.

Он по-прежнему стоит рядом с Виталио, оба совершенно неподвижно застыли на пороге склепа.

— Птичка, с тобой все в порядке? — спрашивает Руфус. — У тебя грустный вид.

И в этот миг Филос пошевелился. Амара видит, как он едва заметно переминается с ноги на ногу, словно сопротивляясь искушению повернуться.

— О! — восклицает она, быстро придумывая правдоподобную ложь. — Я просто вспоминала своего дедушку. Мне так грустно, что ты никогда не познакомишься ни с кем из моих родных.

— Милая девочка, — говорит Руфус, целуя ее в лоб. — Может, расскажешь мне о нем?

Амара медлит. Своих бабушек и дедушек она никогда не знала. Ее мать происходила из намного более бедной семьи, чем отец, так что с родственниками по ее линии намеренно не общались, а родители отца умерли задолго до того, как она смогла их запомнить.

— Мой дедушка был врачом, как и мой отец, — начинает она вполне правдиво. — Ему нравилось, когда я ему читала. Он заставлял меня наизусть учить названия разных трав и их свойства. Мне кажется, нет такого растения, о котором бы он не знал. В конце концов, его собственный отец был аптекарем. Это был самый добрый на свете человек, — добавила она, проникаясь нежностью к этому воображаемому предку, который фактически был несколько измененной версией ее отца.

— Каким умным ребенком, должно быть, ты была, — говорит Руфус. — Я так и представляю тебя, такая серьезная прелестная малышка, с кудряшками и большими глазами. Боюсь, я в своем обучении не мог похвастаться столь быстрыми успехами. Мои чтения поэзии уж точно не доставляли дедушке удовольствия. Хотя для этих целей у него всегда был под рукой любимый мальчик-раб. Еще одно расстройство для бедной бабушки. — Руфус поглаживает локон Амары, упавший ей на спину. — Но именно поэтому я уверен, что ты бы ему понравилась. Он всегда высоко ценил романтическую любовь. «Почему бы не удовлетворять свои желания, — часто говорил он. — После смерти будет достаточно времени, чтобы их отринуть».

Амара не смеет взглянуть туда, где сейчас стоит Филос. Она берет руку Руфуса и прижимает ее к своей щеке; она не в состоянии поддерживать беседу, но маскирует это под видом нежности. У них над головами, в своих альковах, Теренций и его жена смотрят перед собой невидящими, нарисованными глазами.

Амара уверена, что этим вечером Филос к ней не придет, что после пережитого унижения он ее ненавидит. У нее перед глазами стоит картина, как он идет по улице и ей стыдно за его бедность, и чувство вины душит ее. А когда он наконец проскальзывает в дверь, стыд с новой силой захлестывает Амару.

— Я и не представляла, что Руфус поведет меня туда, — произносит она, когда он садится рядом с ней. — Мне очень жаль, что я не остановила его; мне жаль, что он говорил такие вещи, хотела бы я…

Филос прижимает палец к ее губам:

— Ты не возражаешь, если мы не будем это обсуждать?

— Нет, — отвечает она. — Не возражаю.

Они ложатся рядышком на кровать. Филос не пытается раздеть ее, как он делал раньше. По нему никак нельзя сказать, что он в настроении. Амара придвигается поближе к нему, прекрасно понимая, как ей самой неприятно, когда ее утешают, что в такие моменты она чувствует себя только ничтожнее.

— Ты обнимешь меня? — тихо спрашивает она, словно ища утешения, а не предлагая его.

Родное тепло его тела успокаивает. Амара прижимается ближе к Филосу, кладет голову ему под подбородок, а он в ответ гладит ее по спине. Амара чувствует, как постепенно он расслабляется рядом с ней. Он дышит все глубже, и в наступившей тишине Амара начинает беспокоиться, как бы они оба не заснули.

— Сегодня Руфус очень скромно рассказывал о своем детстве, — говорит Филос, по-прежнему слегка поглаживая Амару по плечам. — Он был очаровательнейшим мальчиком. Я часто задавался вопросом: кем бы Руфус стал, родись он в другой семье?

Впервые Филос сказал что-то личное о человеке, который им распоряжается. Амара удивлена, но не показывает этого.

— Сколько лет ему было, когда вы впервые встретились?

— Должно быть, около семи. Обычно я помогал ему с учебой. Он не врет, когда говорит, что у него не ладилось с поэзией. У него часы уходили на то, чтобы выучить несколько строчек стиха. От такого легко было впасть в отчаяние. — Филос вздыхает. — Любовь искажает людские воспоминания. Или, может, он не хотел рассказывать тебе о том, как часто дедушка колотил его, когда он плохо читал наизусть. Тогда я обычно вмешивался. Он был всего лишь ребенком. Я не мог смотреть, как он плачет.

— Ты любишь его, — говорит Амара, от удивления ее слова звучат будто обвинение.

— Нет, — отвечает Филос. — Я любил его. Есть разница.

— И когда ты перестал его любить?

— Это происходит не сразу. В таких случаях нельзя назвать точный день, верно? Дети постепенно начинают понимать, кто главный. Со временем я перестал быть старшим мальчиком, который помогал ему читать, и стал очередной вещью во владении его семьи. Вещью, которую у тебя на глазах могут бить по голове сандалией, а ты в смущении отвернешься.

— Так то был ты? Он знал и рассказал эту историю в твоем присутствии?

— Даже я не знаю, был ли то я. Это был очень жестокий дом, Амара. То мог быть любой из нас. Я не помню всех побоев.

Филос больше не гладит ее по спине; он крепко прижимает Амару к себе, и она чувствует, как напряжение возвращается в его тело.

— Возможно, я стал презирать его после Фаустиллы. Когда я больше не мог делать вид, что он все тот же ребенок, каким я его когда-то знал.

— Дочь Виталио? — озадаченная, переспрашивает Амара. — Служанка, с которой у него была интрижка?

— Я бы не назвал это словом «интрижка».

— Ты говорил мне, что она была в него влюблена.

— Нет, ты так решила. Я не стал разубеждать тебя.

Амара вспоминает, как Руфус опустил арфу в тот вечер, когда они ужинали у Гельвиуса, как сдерживаемая ярость проявлялась в его движениях, собственное смятение, ощущение его пальцев на своей шее. И она понимает, что произошло с Фаустиллой. Что, скорее всего, сделал Руфус.

— Нет, — говорит она, схватившись за Филоса, не желая слышать подробности.

— Я придумывал для него столько оправданий, — произносит Филос. — Я твердил себе, что так бы поступил любой аристократ, что все они используют рабов подобным образом и все считают, что это нормально. Может, они даже не понимают, что делают. Только все это ложь, верно? — Филос аккуратно высвобождается из ее объятий, и теперь они лежат лицом друг к другу. — Потому что в конечном счете в постели лежат два человека. А когда вы так близко, — он берет ее за плечи, — невозможно не заметить боль другого. Это не трудно увидеть. Он не мог не знать. Но боль раба для него ничего не значит, так же как не значила для его деда. Они абсолютно одинаковы.

— Но твои взаимоотношения с ними различаются, — говорит Амара, подозревая, что Филос испытывает к своему хозяину куда более противоречивые чувства, чем готов признать. — И Руфуса трудно ненавидеть. Мне не всегда это удается, вопреки всему. Ты не можешь винить себя, если не можешь, если порой ты еще чувствуешь к нему любовь.

— Я не считаю, что его трудно ненавидеть, — холодно отвечает Филос. — Руфус больше не ребенок. Он взрослый мужчина, какими были его отец и дед. Который убьет меня за то, что я посмел коснуться его женщины.

— Но сейчас я ему не принадлежу, — говорит Амара, целуя его. — Не сейчас, когда я с тобой.

Немного помедлив, он целует ее в ответ, и Амара рада закончить беседу. Какое-то время они лежат, лаская друг друга, поначалу лениво, затем жарче, и в итоге он оказывается над ней. Амара пытается притянуть его ближе, желая почувствовать его вес, забыть о чувстве стыда, о времени, проведенном в склепе, о Фаустилле. Но Филос сопротивляется, он целует ее в шею и не смотрит в глаза.

— Ты всегда принадлежишь ему, — шепчет Филос ей на ухо. — Я уж точно знаю. Он заставил меня составить договор.

Амара резко садится, разъяренная и растерянная.

— Что ты сказал?

Филос тоже садится, не пытаясь притянуть ее к себе:

— Теперь тебе легче его ненавидеть?

Амара видит страстное выражение на его лице. Она знает это состояние не хуже, чем собственный пульс, — всепоглощающая ненависть к другому человеку, мучительная, словно желание. Увидев Филоса теперь, Амара понимает, что не одна лишь нежность приводит его к ней каждую ночь. Наверное, то, как ее тело впитывает его ненависть к Руфусу вместе с любовью к ней, должно вызвать в Амаре отвращение. Но это не то, что она чувствует. Вместо этого Амара вспоминает бордель, те случаи, когда она обманывала Феликса и как это доставляло ей наслаждение столь пронзительное, что она готова была рискнуть всем, что имела.

— Покажи мне, как ты ненавидишь его, — говорит она.

Глава 22