Эллисон Сафт – И приходит ночь (страница 21)
Она не могла не вспомнить мальчика со сломанной рукой и то, с какой гордостью он отказался от болеутоляющего. Упрямство Хэла ее вполне устраивало, хотя и раздражало. Она спросила, только соблюдая профессиональную этику, и она не будет чувствовать никаких угрызений совести от того, что этот опыт будет для него ужасным.
– Что ж, ладно.
Рен запустила руки под его рубашку и прижала их к груди. Испарина покрывала его кожу, напряжение сковало тело. Скорее всего, Хэл пытался сдержать дрожь, когда температура тела поднялась. Такой жалкий. Такой гордый.
Когда ее магия проникла в его тело, его губы скривились от неприятного ощущения, но он не дернулся. Магия разливалась по его телу, концентрируясь в областях, нуждающихся во внимании: легких, сердце, глазах.
Любопытство победило. Рен сконцентрировала магию в его черепе и направила в зрительный нерв. Фолы в глазах Кавендиша почти полностью выродились. Так мало ее энергии могло протиснуться через гиалоидный канал, что было удивительно, как он вообще мог использовать магию. Или, может быть, он уже не мог.
Рен подавила горький смех. Неудивительно, что он не пытался заставить ее посмотреть ему в глаза. Неудивительно, что он захотел торговаться. Он остался без сил. Травмы от чрезмерного использования магии, подобные этой, не случаются в одночасье. Повторяющееся использование приводило к микротравмам фолы, которая со временем распухала и рвалась, как перетянутое сухожилие. Магия Хэла фактически исчезла – и, вероятно, так было уже некоторое время. Как долго данийцы жили в бессмысленном страхе перед ним? Как долго он лгал своим людям? Без магии похитить его будет намного проще. Если, конечно, ее гипотеза верна.
Понемногу Рен пробиралась глубже в его систему, ее магия цеплялась за больные ткани, которые были похожи на мусор в уверенном течении реки. Перед ней возникли образы: поврежденные и влажные ткани, сильное воспаление, разрушающее капилляры, кровь, собирающаяся в легких. Болезнь была инфекцией, не похожей ни на одну из тех, что она видела раньше. У него не было ни одного из типичных признаков передающейся болезни. Никаких бактерий или вирусов, которые она могла бы обнаружить. Даже клетки, казалось, функционировали нормально – никакой аутоиммунной реакции, никакого рака, никакого гистамина. Ничего, что могло бы объяснить внезапную острую болезнь.
Всю ее жизнь целительство было сравнимо с дыханием. Простым. Естественным. Необходимым. Магия открывала для нее тело человека. Она говорила с ней, направляла ее. Но сейчас… Сейчас это было похоже на проникновение в пустоту. Словно магия отвернулась от нее, оставила ее в одиночестве вглядываться в темноту. Это пугало.
Как могла этиология ускользнуть от нее? Если она не установит диагноз, она не сможет лечить его. Она гордилась своими исследованиями, своей способностью исцелять любую болезнь, любую травму. Ее не могло поставить в тупик что-то столь пустяковое, как болезнь в помещении для прислуги.
– Мне нужно больше времени, чтобы поставить диагноз. А пока я буду лечить симптомы, чтобы ты не упал замертво до того, как станешь мне чем-нибудь полезен.
Это было грубо, но правдиво. Его дыхательная и иммунная системы были такими ослабленными, что он умрет задолго до того, как она сможет вызвать экипаж, чтобы отвезти их обоих в Дану.
– Спасибо.
Рен постаралась не отшатнуться. Она не хотела взваливать на себя бремя его благодарности.
– Не за что.
Склонившись над Кавендишем, она начала исцеление, закупоривая капилляры и успокаивая воспаление в бронхах. Это была долгая, кропотливая работа. Болезнь была агрессивной, а ущерб серьезным. Она боялась, что не сможет стабилизировать его состояние до поездки домой, но ей придется как-то с этим справиться.
Все зависело от его выживания.
Через час Рен прервала связь между ними, и Хэл тяжело вздохнул. В его легких больше не было хрипа, никаких заторов, закупоривающих дыхательные пути. Ее руки покалывало от напряжения, фола стала чувствительной.
– На сегодня все, – заключила она.
Хэл сел. Его рубашка все еще была расстегнута и открывала обзор на бледный треугольник кожи. В расцвете сил он, должно быть, выглядел впечатляюще. На нем почти не было шрамов – ужасающее свидетельство того, что к нему никто не мог прикоснуться. Болезнь частично подорвала его телосложение, но он все еще был в неплохой военной форме.
Его испытующий взгляд опалил лицо, как клеймо. Она пыталась не обращать на это внимания, но два желания – «не смотри» и «смотри» – неистово боролись в голове. Первым двигал страх, вторым – любопытство и возмущение. Кавендиш разглядывал ее так открыто, так пристально, что она засомневалась, не может ли он видеть насквозь. Неужели он действительно только что так нагло пялился на нее аж разинув рот? Вероятно, он привык быть грубым, ведь никто не осмеливался бросить ему вызов.
Если бы они только знали, как он их обманывал.
Она осмелилась встретиться с ним взглядом, и это было похоже на прыжок с обрыва. Все говорили, что у него черные глаза, но под поверхностью проглядывали цвета индиго и кобальта, прозрачные и темные, как ледниковая вода. Рен ждала, когда ее сердце остановится.
Но этого не произошло.
Ее удовлетворение растаяло, когда она увидела выражение его лица, приоткрытые губы, широко раскрытые глаза. Кавендиш выглядел как человек, впервые увидевший солнечный свет. Голодный. Почти… внушающий благоговейный ужас?
Прежде чем она смогла успокоиться, Хэл пощадил ее и отвел взгляд. Какой бы проблеск эмоций Рен ни видела у него, он исчез.
– Что? – спросил он.
Обвинение, заключенное в одно слово. Словно у нее была власть над ним.
– Это зрительный контакт. Или никому не разрешено смотреть в глаза его высочеству?
– Разрешение не имеет отношения к делу.
Действительно. Вот только никто другой не осмелился бы рискнуть.
– Твоя магия исчезла, – сказала она быстрее, чем смогла обдумать слова. – Не так ли?
Хэл не ответил, но воздух вокруг него потрескивал от напряжения.
– Я так думаю. – Рен приблизилась к нему. Она хотела увидеть его страх. Она хотела увидеть его стыд. Однако он не показал ни того ни другого, хотя теперь в скучающем взгляде горел вызов. – Теперь я понимаю, почему ты исчез, Жнец. В таком положении у тебя нет ни единого шанса выиграть выборы. Ты сбежал, поскольку не хотел, чтобы они поняли, что ты бесполезен. Верно?
Услышав свой титул, Хэл вздрогнул. Его голос, однако, был таким же ровным и холодным, как всегда.
– А что насчет тебя? Ни для кого не секрет, что случилось после смерти твоей матери. Хотя тебе удалось избежать изгнания, ты родилась в позоре и не можешь избавиться от него, как бы отчаянно ни старалась.
– Ты ничего не знаешь обо мне, – выплюнула она.
Рен задрожала от нерациональности своего ответа, но ярость почти лишила ее дара речи. Никто, кроме Изабель, никогда так явно не проворачивал нож в ее величайшей неуверенности. Никто, кроме Изабель, никогда не был так намеренно жесток. Не сказав больше ни слова, она встала и ушла.
Все чувства, которых она избегала, поджидали ее в тени собственной комнаты. Ее молчаливые обвинители: страх, давление, стыд. Они окружали ее до тех пор, пока она не перестала видеть что-либо за дымкой собственной неудачи. Как бы сильно она ни хотела быть лучше, быть сильнее, Хэл добрался до нее.
Она бесформенной кучей сползла на пол и заплакала.
10
В холодном свете утра в происходящем не появилось больше смысла, чем прошлым вечером.
Рен провела бессонные часы, размышляя о том, что произошло и что это значило для нее. Все, чего она добилась, – налитые кровью, опухшие глаза. Она стояла перед зеркалом в ванной, вздыхая над своим измученным отражением. Через тридцать минут у нее была назначена встреча с Лоури, и она не могла прийти к нему в таком виде.
Это был тщательный процесс, великая иллюзия – превратить себя из девушки с красными глазами в квалифицированного медицинского работника. Она умылась холодной водой, посыпала покрытые пятнами щеки тальком и аккуратно заколола волосы. В итоге она была словно рыцарь в доспехах. Ее уверенной улыбки будет достаточно, чтобы убедить Лоури, что все в порядке.
Она все еще выглядела доведенной до отчаяния – выдавала легкая злость в глазах, – но в свете того, как сильно изменилась ее жизнь, Рен начала подозревать, что слабое чувство безысходности стало ее постоянным атрибутом. Она снова включила воду и помыла руки. Горячая вода – вероятно, еще одно чудо электричества – успокоила боль в суставах. Пар поднялся вверх, посеребрив зеркало конденсатом.
Как ей не испытывать отчаяния? Хэл Кавендиш жив и находится здесь, и она совершенно не могла понять, почему Алистер Лоури вызвал ее, чтобы исцелить человека, которого она презирает. Если бы она действовала на эмоциях, все, что потребовалось бы, – это одна перерезанная артерия или нейрон, и Жнеца Весрии не стало бы. Лоури знал это так же точно, как знал, какие напряженные отношения между их странами. Сокрытие от нее личности Хэла не было незначительным упущением – или благоразумным. А значит, единственным логичным объяснением было то, что Лоури считал имя ее пациента не важным. Или он просто не знал, кто он такой.