Эллисон Майклс – Пожелай мне попутного ветра (страница 14)

Но это коричневое пятно не казалось мне ни оленем, ни волком, ни тем более медведем. Слишком изящно, слишком грациозно оно явило свой лик и также грациозно скрылось с глаз. Точно дикая лошадь… как из моего детства. Тот мустанг часто вспоминался мне и снился в самых невероятных снах, но я ни разу снова не сталкивалась с ним ни на здешних полях, ни на той поляне с клевером, сколько бы раз я тайно не уходила из дома, чтобы встретиться с жеребцом вновь. Отец не верил моим россказням, впрочем, как и дядя Джим и тем более Брайс, который всё детство посмеивался надо мной и моей бурной фантазией. Когда тебе не верят, ты и сам начинаешь сомневаться в своей вере. Я уже и не знала, встречался мне мустанг или всё это было плодом воображения, миражем на горизонте, который видит тот, кто хочет видеть.

Сколько я ни вглядывалась в лесной частокол, коричневое пятно больше не появлялось. Тряхнув головой, как лошадь, отгоняющая настырного овода, я прогнала детские видения и двинулась в сторону конюшни.

Дастану стало только хуже. От воды он отказался, но продолжал извергать внутренности в виде жёлтой пены, хотя содержимое его желудка давно полностью вышло на ворох сена и запеклось отвратительной массой на моих любимых джинсах. Я вся провонялась лошадиным потом, рвотой и болезнью, но мне было плевать на всё, кроме здоровья Дастана. Кто-то должен был помочь ему, но, пытаясь добудиться прозябающего опьянённым сном отца, я получила в ответ лишь невнятное бормотание и просьбу катиться к чертям. Грэм больше не отвечал, а других толковых знатоков лошадиной природы я не знала.

Около шести утра ничего не оставалось, как позвонить дяде Джиму. Тот примчался на раздолбанном, ржавом «Форде» с прицепом для перевозки лошадей и бросил его возле крыльца, даже не заглушив мотор. Как только он появился в конюшне, меня отпустило, как отпускает горло после тяжёлой ангины.

Бегло осмотрев потерпевшего, дядя Джим не вынес никакого вердикта, только с тревогой поцокал и сел рядом. Мозолистая рука легла на огнедышащую грудь и вздрогнула вместе с телом Дастана. Казалось, малейшее касание доставляло коню неистовую боль.

– Ты вызывала Грэма?

– А как же! – ощетинилась я на нашего ветеринара. – Он чем-то сильно занят, как и все веддингтонские врачи.

– А твой отец?..

Дядя Джим дырявил моё лицо острым взглядом, но я не могла поднять на него глаз, как провинившаяся девчонка. Словно я сама подсунула отцу бутылку «Харрис Каунти» и заставила упиваться до беспамятства.

– Он ничем не может помочь.

– Где он, Элла? – с нажимом спросил Джим, уловив что-то неладное.

– Спит в кабинете. Пьяный до чёртиков.

Не нужно было смотреть на дядю Джима, чтобы увидеть, в какие тугие тиски сомкнулась его челюсть. Он мог бы перегрызть железо – такая злость на многое способна. Ничего не сказав на новости о возобновившемся пьянстве старого товарища, дядя Джим поднялся с колен, даже не отряхнул пыльные пятна и с отчаянием сказал:

– Пора везти Дастана к ветеринару. Здесь мы ничем не сможем ему помочь. Я не знаю, что это за болезнь и боюсь, что если так пойдёт и дальше…

То в «Алькасаре» освободиться ещё один загон.

– Все они заняты, иначе кто-нибудь давно бы приехал.

– Тогда повезём его в «Мисти Мидоус», – без колебаний решил дядя Джим. – Уоллес поможет.

Как же я сразу не подумала о Уоллесе?

На ферме «Мисти Мидоус» всегда можно было купить ящик яблок «Грэнни Смит», которые так нравились нашим подопечным, или банку парного молока к завтраку. У фермера Уоллеса было всё: от свежих продуктов до качественных сёдел, которые он делал собственноручно в ковальне, пристроенной к курятнику. То, которым я вчера седлала Дарби, служило мне уже пять лет – некоторые браки держаться не так крепко.

Сам же Уоллес Гордон никогда не пользовался услугами ветеринаров, а искренне верил в силу природных лекарств. Раны он залечивал отварами из зверобоя, календулы или полыни – благо этого добра в Веддингтоне хватало с лихвой: под каждым деревом, на каждом шагу отсюда и до самого Шарлотта. Чтобы сбить температуру у заболевшего скота, он делал тёплые настои и компрессы из сена. А если уж его овцы подхватывали грипп, укутывал их шерстяным одеялом и клал сверху пакет с горячим настоем мать-и-мачехи. Грэм и половина Веддингтона добродушно посмеивались над старым лекарем, но, кто бы что ни думал, а все его методы работали – за двадцать лет на его ферме умирали лишь те, кого собирались пустить на мясо. А его квас, настоянный на травах, и вовсе славился на всю округу тем, что приводил в чувства истощённых животных. Уоллесу предлагали даже запатентовать его изобретение, но тот лишь махал своей широкой ладонью и говорил, что нельзя наживаться на чужих болезнях. Пусть народ пользуется, пусть братья наши меньшие не болеют.

– Как же мы поставим его на ноги? – я усомнилась в нашей затее – Дастан при всём своём желании не мог даже перевернуться на другой бок, не говоря уже о том, чтобы вскочить на ноги и послушно зайти в перевозку.

На фермах, в конюшнях, на полях выращивают не только отборный ячмень и морковь для ярмарок лучших овощей, но и силу: воли, духа, тела. Руки дяди Джима, да и мои тоже, на многое были способны, и таскать тяжести для нас – как для городских поднять корзинку с хлебом. Но даже мы пасовали перед лицом такой необузданной и мощной стихии, как лошадь. Самые мелкие породы, вроде карликовых пони, может, и весят чуть больше двадцати кило – парочка тюков сена или моркови. Но взрослые жеребцы американского пейнтхорса чуть другой весовой категории. Полтонны живого веса, утяжелённого болезнью и нежеланием двигаться. Нам ни за что не поднять пятьсот килограмм и даже не сдвинуть с места.

– Брайс бы сильно облегчил нам задачу. Ты его не видела?

Одни люди приходят в нашу жизнь, чтобы сделать её наполненной и счастливой. Другие – чтобы припадать урок. А третьи – что ж, наверняка, для того, чтобы путаться под ногами и раздражать, как мошкара, вечно витающая над здешними цветочными полями. От одного этого имени меня передёрнуло. Я старалась не смотреть на дядю Джима, чтобы тот не распознал лжи в моём сердце.

– Он вряд ли нам поможет. Вчера у него выдалась… весёлая ночь.

– Вот ведь повеса, – поцокал мой соратник и стал думать над другим планом. – Тогда будем играть не по правилам.

И он в мгновение ока исчез из загона, а затем и из конюшни, точно тоже бросил меня на произвол судьбы. Один на один со смертью, витающей над бедным Дастаном невидимой дымкой. Если бы его раны оказались поверхностными, телесными – как бы было проще! У лошадей, как и у собак, в природе одно удивительное свойство – лечить самих себя, зализывая раны. Целебный состав слюны помогает заживлению, исцеляет и ускоряет затягивание ран. Вот только эти магические способности бессильны перед хворью, что гниёт внутри тела.

Дастан будто не слышал наших голосов и продолжал вдыхать пыль занесённого сеном пола конюшни. Он неподвижно лежал в загоне, глядя в пустоту. Что он там видел? Свет в конце тоннеля или обрывок будущего, где он всё ещё гарцует по лугам Веддингтона, оправившись от полусмерти? Глаза стеклянные, безжизненные. Тело даже с расстояния отдавало горячим и липким паром, а дыхание стало редким и прерывистым. Отравление взяло своё, и Дастан уже ни за что не смог бы подняться. Я с тревогой приблизилась, сама покрываясь холодным потом.

– Дастан… – прошептала я, осторожно поглаживая шершавую морду. – С тобой всё будет хорошо. Мы отвезём тебя к фермеру Уоллесу, помнишь его? Он как-то мазал твои мозоли свиным жиром. За день поставил тебя на копыта. И сейчас поставит.

Но Дастан не шевельнулся, лишь взглянул на меня пустыми глазами. Вся его жизнь – бег и радость на лугах – превратилась в безмолвное страдание. В загоне снова появился дядя Джим, держа в руках наливное, как само райское яблоко, «Грэнни Смит» и горсть коричневого сахара в кубиках. Десерт, который не часто позволялся в «Алькасаре», ведь сахар для лошадей, что шоколад для собак – сладкая, пусть и медленная смерть.

– Смотри, что у меня есть, Дасти, – ласково пропел дядя Джим и протянул яблоко.

Приманка сработала – опустошённый желудок жеребца заурчал трактором, а глаза загорелись жизненными силами. Дастан бы с радостью вцепился в красное, сияющее соком яблоко, если бы мог. Но ноги его не слушались. Сделав отчаянную попытку встать и вытянуть шею к священному Граалю, конь потерпел поражение и вновь плюхнулся, подняв ворох пылинок.

– Давай же, проходимец, – с любовью подозвал дядя Джим во второй раз, теперь уже поманив горстью сахара – кубики сверкали в свете лампочки, как съедобные бриллианты. – Ты должен дотащить свою задницу до перевозки, если не хочешь отбросить копыта прямо здесь. Клинт нам обоим свернёт шею, если так случится.

Голод оказался сильнее боли. Мы с дядей Джимом заворожённо наблюдали, как копыта восстали и упёрлись в твердь пола. Как ноги задрожали, когда вес богатырского тела перенёсся на ослабевшие мускулы. Одна подогнулась – Дастан нырнул носом вниз, но тут же выровнял его, как «Боинг», скользящий в зоне турбулентности. Шаг, за ним другой. Мольба в глазах – «подойди сам и подай мне это чёртово яблоко». Но Джим не собирался сдаваться на волю жалости. Некоторые шаги мы должны сделать сами.