Элли Лартер – Испытай меня нежностью и болью (страница 31)
— Снимай штаны, — отвечает он совершенно серьезным тоном, от которого по всему телу пробегают волны мурашек. Это звучит возбуждающе и одновременно совершенно ужасно. Я свешиваюсь с полки, пытаясь рассмотреть в темноте наших соседей и понять, точно ли они спят. Потом все-таки подцепляю резинку штанов и стягиваю с себя вместе с бельем. Уровень стыда, который я при этом испытываю, равен тысяче процентов. Если нас застукают — это административка? Или сразу уголовка?
Петя заставляет меня лечь на спину, согнуть одну ногу и прижать к стене, а вторую вытянуть, сам протискивается между моих бедер, спустив с задницы штаны. Его начинающий набухать член утыкается в мой лобок, но я так напряжена, что пока не готова его принять. Петя торопливо накрывает нас простынью, проверяет меня пальцами, проводя по промежности, и подносит их к губам:
— Ты меня не хочешь?
— Я боюсь, — шепчу я.
— Боишься, что нас застукают? — он ухмыляется мне в губы и кусает за мочку уха, а пальцами накрывает клитор, принимаясь массировать по кругу. Я сжимаю зубы, чтобы не застонать. — Боишься, что кто-нибудь увидит, как я трахаю тебя? — продолжает он, и от жарких слов, сказанных в самое ухо, и от его пальцев между моих бедер тело наконец отзывается, нервные окончания вытягиваются струнками, кровь приливает к набухающему клитору. — Боишься, что закричишь от избытка ощущений и перебудишь весь вагон? — меня захлестывает напирающий ужас, дыхание перехватывает от страха, а он медленно, чтобы я не вскрикнула от неожиданности, вводит в меня указательный палец и скользит им по нежным стенкам влагалища. Чтобы не застонать, я до крови кусаю себя за нижнюю губу, а потом Петя просто накрывает мой рот ладонью, прижимая нижнюю челюсть, и я выгибаюсь под ним, чувствуя, что внутри уже два пальца…
49 глава. Жаркая ночь и прохладное утро
Это единственное, о чем я сейчас думаю: как не застонать и не выдать себя. Но страх только подхлестывает, обостряет ощущения. Я чувствую каждое движение сильных мужских пальцев внутри своего тела. Вот он разводит их и соединяет снова, вот чуть сгибает, царапая стенки, вот накрывает большим пальцем клитор и массирует неумолимо и беспощадно, по-прежнему затыкая мой рот свободной рукой и прижимая к полке всем телом, чтобы не дергалась. Я чувствую себя обездвиженной, воздуха не хватает, голова кружится, а его пальцы продолжают мучительно-медленно скользить в истекающем смазкой влагалище. Он смотрит мне глаза в глаза, молча ухмыляясь, наслаждаясь своей изощренной пыткой, а потом вытягивает пальцы и облизывает их, засовывая в рот все три фаланги.
— Можно, я спущусь вниз? — выдавливаю я, стараясь говорить тихо и не дышать слишком часто.
— Нет, — Петя качает головой и протискивается между нашими телами, чтобы упереться напряженным членом в мою пульсирующую промежность.
— Пожалуйста, не надо, — прошу я жалобно. — Я не выдержу.
Вместо ответа он снова затыкает мне рот и подается вперед, медленно пронзая мое тело. Я вцепляюсь ногтями в его плечи, зная, что оставлю на коже кровавые борозды, но не могу иначе. Петя чуть морщится, ухмыляясь и словно говоря: я тебе за это отомщу, — но двигается очень медленно. Вместо того, чтобы скользнуть внутрь и потом наружу, он входит до упора и замирает, а потом начинает двигать бедрами по кругу, не меняя глубины. Со стороны может показаться, что ничего не происходит, практически никакого движения под простынею, но на самом деле…
Это новое ощущение накрывает с головой, заставляя звезды вспыхивать и плясать перед глазами. Мне хочется закричать, но я не могу. Хочется выгнуть поясницу, но я не могу. Хочется запрокинуть голову и напрячь до боли шею, но и этого я сделать не могу. Он лишает меня всех способов выпустить энергию, справиться с этим адовым напряжением. Мне приходится принять и пропустить через себя весь ебаный кайф, разливающийся по телу электрическими волнами. Я задыхаюсь, глаза наполняются влагой, и слезы текут вниз, заливая уши. Нервные окончания звенят от удовольствия, которое сравнимо с болью. Кажется, что это невозможно выдержать, что проще умереть. Когда наступает оргазм, я впиваюсь в его плечи так, что потом с трудом расслабляю застывшие от напряжения пальцы. Петя неожиданно выскальзывает наружу и в три сильных толчка кончает, а потом наконец убирает руку от моего рта. Я с усилием разжимаю челюсть и принимаюсь лихорадочно вытирать дрожащими пальцами дорожки слез.
— Когда ты успел надеть презерватив? — бормочу первым делом.
— Не бойся, успел, — фыркает он. — А если бы и нет, то что? Если ты окажешься беременна — обещаю не бегать по лабораториям с ДНК-тестами.
— Что, хочешь ребенка? — спрашиваю я в шутку.
— Хочу, — отвечает он вполне серьезно, и с моего лица сползает улыбка:
— Петь…
— Не обязательно прямо сейчас, — уточняет он. — Но да. И не спорь. Можешь теперь спускаться вниз и вот это вот все. А мне надо поискать перекись водорода, ты расцарапала меня так, что у тебя под ногтями остались кровавые ошметки моей кожи, смотри…
— Прости, — морщусь я виновато, а он целует меня в нос:
— Ничего, это мне на память.
Он помогает мне спуститься, а потом спрыгивает сам и правда отправляется к проводнице, чтобы попросить аптечку. Обратно он возвращается через три минуты с перекисью и ватными дисками. Мы устраиваемся на нижней полке, и я обрабатываю его боевые раны.
— Надо спать, — улыбается Петя. — Вставать уже через пару часов.
— Ничего, дома отоспимся, — отвечаю я и тянусь к нему, чтобы крепко поцеловать в губы.
Четыре часа — это даже не утро, это почти ночь, за окном еще темно, но поезд подъезжает к Вологде, и мы сидим на нижней полке, сонно моргая, в окружении немногочисленных дорожных сумок. Наш попутчик, мужчина с места напротив, тоже проснулся и теперь смотрит на нас с верхней полки, а я прячу глаза, потому что мне кажется, что он мог нас видеть или слышать. Щеки невольно покрываются румянцем, а Петя, заметив это, улыбается.
Кроме нас, на станции выходит еще несколько человек. Выскочив на перрон первой, я дожидаюсь, пока Петя вытащит весь багаж.
— Замерзла? — спрашивает он, когда наконец оказывается рядом.
— Немного, — признаюсь я.
— Держи, — он стягивает с себя пиджак и набрасывает мне на плечи.
— Спасибо, — я благодарно выдыхаю. — Кто же знал, что третьего июля в четыре часа утра будет так холодно.
— Идем в здание вокзала, погреемся, пока ждем такси.
Я киваю, и мы отправляемся внутрь, а еще через пятнадцать минут садимся в автомобиль. Я называю домашний адрес и прилипаю носом к окну машины. Рассвет только-только занимается на востоке, но знакомые очертания родного города я могу узнать и в полной темноте.
— Ты ведь не бывал в Вологде?
— Нет, — Петя качает головой.
— Я все покажу тебе.
— Конечно.
Около подъезда я задираю голову, отыскивая окно своей спальни, и показываю его Пете. Он смеется:
— Буду знать, как пробираться к тебе в постель по ночам!
— Извращенец! — фыркаю я и тяну его за руку: — Идем!
Мне не терпится познакомить его с мамой и папой. Они ждут нас — но я все равно немного волнуюсь. Хочу, чтобы они понравились друг другу. Хотя… разве может Петя кому-нибудь не понравиться?
50 глава. Брусничные ватрушки и скрипучая кровать
— Мам, знакомься: это Петя, мой… молодой человек, — я немного смущаюсь называть его так при родителях, да и при нем самом, но ответом мне служат только теплые улыбки родных людей, и это делает меня немного смелее. Я продолжаю: — Петь, это моя мама Вероника Игоревна. Пап, это Петя. Петь, мой папа Герман Викторович.
Папа с Петей обмениваются крепкими рукопожатиями, а мама тут же бросается обнимать и меня, и нового члена семьи. Нет-нет, это не мои слова, а ее! Более того, мама называет Петю новым членом семьи настолько уверенно и громко, что смущает даже его самого. А Петю, знаете ли, не так легко смутить. Сейчас же у него даже щеки покрываются легким румянцем.
На часах — половина пятого утра, но свет включен по всей квартире, стол накрыт, чайник закипает, и нас зовут завтракать.
— Какая красота! — восклицает Петя, увидев корзинку с испеченными мамой брусничными ватрушками, а она усаживает его за стол вперед всех:
— Приятного аппетита!
Глядя на это зрелище, я невольно улыбаюсь: я знала, что мама будет стараться, но чтобы настолько… Это слишком мило.
Садясь рядом с Петей, я протягиваю ему ладонь под столешницей, и мы сплетаем пальцы. Свободной рукой я беру еще теплую ватрушку с брусникой. Мамин фирменный семейный рецепт! Ее выпечка — самая вкусная на свете! Как же я, черт возьми, скучала…
— Итак, надолго ли вы к нам? — спрашивает папа, делая глоток горячего чая, а я переглядываюсь с Петей и нерешительно отвечаю:
— Как получится, — ведь мы и вправду еще не решили, на сколько. У меня каникулы до первого сентября, а Петя взял три недели за свой счет. Потом либо он продлит отпуск, либо я вернусь с ним в раскаленную августовскую столицу. Расставаться даже на неделю — а тем более до самой осени! — кажется нам совершенно невозможным.
— И какие планы, чем будете заниматься? — спрашивает мама, внимательно разглядывая Петю. Тот уплетает за обе щеки уже вторую ватрушку, на губах у него красный след от брусничного варенья, и мне ужасно хочется поцеловать его, но приходится сдерживаться и только крепче сжимать под столом его пальцы.