Элли Лартер – Бесстыжее лето (страница 17)

— Анна Алексеевна, вы готовы к встрече? — отрывает меня от мыслей Софья Кирилловна, и я поднимаю на нее глаза. Визажист и парикмахер почтительно отходят в сторону, а я улыбаюсь, чувствуя, что губы немного подрагивают:

— Конечно, Софья Кирилловна, — как будто у меня есть выбор, и я могу сказать «нет, не готова»!

— Отлично. Помните, — начинает она, а я договариваю мысленно: «налажает один — вылетите оба». Но женщина неожиданно говорит совершенно другое: — Мы гордимся вами и держим за вас кулаки. Ни пуха ни пера.

— К черту! — я киваю, явно приободренная ее словами, и поднимаюсь с места, сжимая крепко список вопросов. Я успела по нему пробежаться, там нет ничего необычного, так что главная моя задача — это хорошо выглядеть, широко улыбаться и быть милой. В принципе, ничего сверхъестественного, особенно если рядом не будет придурка. Рядом с ним быть милой невозможно. А в остальном… Если я не упаду в обморок от волнения — все пройдет нормально.

По пути к студии на меня надевают петличку, закрепляя устройство за спиной на поясе платья. Его вес почему-то придает уверенности, а вот софиты и видеокамеры — нет. Но я все равно послушно усаживаюсь в кресло, сразу чувствуя на лице непривычный жар осветительных приборов. Кожи касается кисточка с пудрой, я прикрываю глаза, а когда открываю их, в студию уже входит Наталья. Красивая и эффектная, в брючном костюме и на высоченных шпильках, она как будто только сошла с обложки модного журнала. Ну да, она же супермодель! Одергивая себя, я тут же поднимаюсь с места, чтобы протянуть девушке руку и поздороваться с ней:

— Здравствуйте, Наталья, как я рада вас видеть!

— Здравствуйте, — гостья широко улыбается, и я сразу немного успокаиваюсь, пожимая теплую ладонь и улыбаясь в ответ. В конце концов, Наталья такой же человек. Кроме того, она в совершенстве владеет русским языком, в отличии от Миллы, которая хоть и болтает на нем с удовольствием, но периодически путается или переходит на английский, так что мне повезло. Мы садимся друг напротив друга, операторы дают знак включить камеры, и интервью начинается.

Так оно обычно и бывает: ты ждешь, готовишься, переживаешь, а потом — раз! — и все закончилось. Съемка длится от силы полчаса, и под конец диалога я уже совсем расслабляюсь. Водянова оказывается приветливой и смешливой, она легко ведет разговор и совсем не давит на меня своим авторитетом и известностью.

Зато неожиданно меня начинает подводить тело: странное тяжелое ощущение скапливается в районе желудка и постепенно ползет вверх по пищеводу, отравляя горло горечью. Переносица чешется, подступает тошнота, на лбу появляется испарина. Операторы дважды останавливают съемку, чтобы припудрить мне кожу.

— Все нормально, не нервничайте, — говорит мне Наталья, но я только улыбаюсь, понимая, что будет бессмысленно объясняться перед ней. Интервью заканчивается, мы прощаемся, и я выхожу в коридор, чтобы там прислониться спиной к прохладной стене и ощутить уже отчетливую острую боль в районе солнечного сплетения. Я стою так несколько минут, пытаясь унять ее и искренне не понимая — что это? Волнение? Неужели нервы сдали?

— Ты в порядке? — взволнованный голос Артема вырывает меня из оцепенения, и я открываю глаза, фокусируя на нем мутный взгляд:

— Немного устала, — киваю и неожиданно для себя самой цепляюсь пальцами за его плечо. Мужчина тут же подхватывает меня за локоть:

— Ты совсем бледная. Налить тебе воды?

— Да, пожалуйста.

Артем усаживает меня прямо на прохладный пол и уже через минуту приносит стакан воды. Рядом появляются и другие люди, спрашивающие обеспокоенно, не нужно ли вызвать скорую помощь, но мужчина уверенно отмахивается от них, и за это я ему благодарна: мне просто нужна минута покоя. Болеть никак нельзя. Сегодня важный день, во многом решающий для моей карьеры.

Я пью воду и возвращаю Артему пустой стакан. Он кладет ладонь на мой лоб:

— Ты горишь.

— Это потому что ты рядом, — шучу я, но боль не утихает, и еще через минуту я с прискорбием сообщаю: — Мне нужен унитаз. Или раковина. Срочно.

— Вставай. Дойти сможешь? — Артем помогает мне закинуть руку ему на шею, а сам подхватывает за талию и ведет в сторону уборной, где я тут же сгибаюсь напополам над унитазом, выплескивая горечь из своего желудка.

— Пиздец какой-то, — вытирая губы, я смотрю пустым взглядом в кафельную стену над баком унитаза, пока Артем держит мои волосы:

— Ты же не беременна?

— Если ты трахал меня в презервативах — то не должна.

— Ладно, — он фыркает, но невесело. — Тебе полегче?

— Пока не понимаю.

— Принести еще воды?

— Ага, — я киваю, а потом выдуваю еще один стакан и уже сама засовываю два пальца в рот, нажимая на корень языка и вызывая рвоту. Мне нужно хорошенько прочистить желудок, чтобы на благотворительном приеме обошлось без приключений.

25 глава. Через "не могу"

Полчаса спустя я сижу прямо на холодном паркете в одном из кабинетов «Luce della bellezza», Артем сидит плечом к плечу со мной, а рядом стоит пустой цветочный горшок с остатками пахучей земли на дне — на случай, если меня снова потянет блевать. Мы заперлись на ключ и не отвечаем на телефонные звонки. Нас ищут по всему агентству, но мне просто необходима эта передышка, чтобы собраться с силами и натянуть улыбку на время грядущего приема. Мужчина держит меня за горячую влажную ладонь, а я неожиданно обнаруживаю в себе нежность по отношению к нему. Кто бы мог подумать, что это именно он, придурок и язва, возьмет меня на руки и унесет подальше от всех, спрячет от любопытных глаз и будет сидеть рядом, слушая мое неровное дыхание и поглаживая дрожащие пальцы? Я бы еще ранним утром этого не подумала. Но это так, и мне комфортно с ним.

— Ты уверена, что справишься? — спрашивает Артем.

— У меня нет выбора, — отвечаю я устало. — К тому же, помнишь? Облажается один — вылетят оба. Я тоже не имею права подвести тебя.

— Ты меня уже спасла один раз если не от увольнения, то от серьезного выговора точно, — напоминает он, а я отмахиваюсь:

— Ты меня тоже спасал.

— И готов спасти снова. Если тебе так плохо — насрать, я выкручусь, проведу прием один, а дальше — хоть трава не расти…

— Нет, — я качаю головой. — Просто дай мне немного отдохнуть, помолчи, пожалуйста.

Он кивает и чмокает меня в висок — уже второй раз за сегодняшний день, но сейчас у меня уже нет никаких сил анализировать. Меня мутит, желудок скручивает, как на американских горках, тошнота перекатывается по пищеводу, кожа покрыта скользкой пленкой испарины, а от слабости хочется закрыть глаза и просто уснуть… А проснуться желательно после приема, когда все уже закончилось, гости разошлись, а прожекторы погасли.

Минуты три мы сидим молча, потом снова начинает звонить один из телефонов — нас ищут. Я легонько и молча толкаю мужчину в плечо: нужно ответить. Артем вздыхает и нехотя берет трубку:

— Мы повторяли имена гостей, Софья Кирилловна, скоро будем!

— Достала, — шиплю я, когда он отключается. Артем встает с пола и протягивает мне обе руки:

— Пора, козочка.

— Да, сделаем это, придурок, — я цепляюсь за его ладони, чувствуя, что земля уходит из-под ног, а голова кружится. Артем подхватывает меня за талию, и я прижимаюсь к нему, без тени брезгливости и смущения. Чего уж там. Он трахал меня во все щели, видел меня блюющей над унитазом, держал в этот момент за мокрые волосы, целовал в висок… Какие у нас еще остались нераскрытые карты и запретные темы? Мы ближе, чем мне бы этого хотелось, но что есть — то есть. Отложим ненависть и соперничество до завтра… или до никогда, тут уж как получится, ничего сказать не могу. Сегодня бы просто дожить до вечера и не опозориться перед камерами и именитыми гостями.

Дальше все идет, как во сне. Из-за непрекращающейся боли мир становится маленьким, сосредотачиваясь, сокращаясь до того, что происходит непосредственно со мной. Меня отправляют переодеваться, усаживают в кресло для макияжа и прически, вручают карточки с программой вечера, снова крепят микрофон, на этот раз с ушным монитором, чтобы транслировать мне подсказки, если придется, настраивают звук, пудрят нос, дают попить воды через трубочку, чтобы не смазать губы…

Гул голосов несется с нижнего этажа, где уже давно расставлены столики и собираются гости. Пока их встречают лично Маргарита Викторовна и Софья Кирилловна, но через полчаса — наш с Артемом выход. Прием будет длиться часа три — все это время мы будем развлекать публику, представлять гостей, заполнять паузы между выступлениями, а также агитировать становиться благотворителями различных программ.

Я уже представляю, сколько глаз, софитов, фото- и видеообъективов будет на нас направлено, но привычное и нормальное волнение, которое преследовало меня еще сегодня утром, сейчас отступает: на первый план выходит тупой животный ужас, как физически продержаться все эти три часа. Меня не должно вырвать. Я не должна упасть в обморок. Я не имею права хоть как-то, хоть уголками дрожащих губ, показать, что мне плохо. А мне плохо: тошнота немного отступает, но появляются слабость и жар. Если бы мне принесли термометр — я наверняка нагрела бы его не на тридцать шесть и шесть, а на все тридцать семь и семь.

— Как ты, Анюта? — заботливо спрашивает Артем, обнимая меня осторожно за талию, когда после наведения последнего марафета мы встаем рядом, чтобы через несколько минут спуститься по лестнице к гостям.