Элли Флорес – Сердце Рароха (страница 9)
Вестника кольнуло вдруг внезапной завистью: сыну бы и он мог оставить многое. Да вот ни жены, ни наследника нет. И вряд ли будет. Почему? Сам и виноват, упустил ту единственную, с которой сердце взыгрывало, что теперь терзаться зряшно.
Неслышно вошла женщина с опущенными глазами, с красивыми русыми волосами, убранными по-замужнему, но с длинной прядью у левого виска, что означало вдовство.
Поставив тяжелый поднос с угощением и напитками на большой стол в центре комнаты, она встала, сложив руки на переднике и ожидая дальнейших приказаний.
— Ступай, Малуша, — ласково сказал Златан. Служанка поклонилась и так же тихо вышла. — Вот уж кого не отпущу ни за какие коврижки. Не стряпуха, чистое золото, из ее рук и лапоть съешь, не подавишься. Ну что смотришь, налетай. И мне ломоть хороший отрежь да налей мятненькой. Перцовку нельзя, целитель неделю как запретил, подлец, говорит, раз в боку колет, надо поститься. Подери этих целителей Темновид, тьху!
И со смачным плевком, полетевшим, к счастью, не на драгоценный черновик доклада, Златан откинулся на спинку кресла и вздохнул.
Отдав должное всему принесенному, мужчины распустили кушаки и принялись вспоминать все важные события, миновавшие со дня их последней встречи. Особенно интересной оказалась встреча наместника-воеводы с дальней родственницей Бранибора Стоезерского, вышедшей замуж в Гон, но не забывавшей писать сестре и зятю по ту сторону границы. Те ей отвечали и между делом рассказывали, что же при княжеском дворе творится, чем тамошние люди дышат.
— Я тебе вот что скажу, родич, — заключил недолгий рассказ Златан. — Князь Бранибор хорошо помнит ту схватку, что была меж его покойным папашей Гудоном и дедом нашего Беломира, Стоумом. И так же крепенько помнит, что Стоум после победы отнял ту златоносную и среброносную полосу земли, что на юге лежит. Точит его злоба лютая, и ее он своим сынам передал до капельки. Не миновать нам драки великой, зуб дам, не миновать.
И, потемнев ликом, наместник-воевода прижал запотевшую чашу с остатками льда ко лбу.
Мормагон поморщился и допил свою рюмку. Огненный шар прокатился по желудку и заставил закусить следующим ломтем мяса.
Рудники. Один золотой и два серебряных. В них и был корень неизживаемой вражды между князьями. До эпохи завоевания той земли в Сольском княжестве не чеканили своей монеты, завозили чужую. Когда земля перешла к Стоуму, первое, что он распорядился сделать — нарисовать и отлить пробные монеты с его профилем спереди и гербом, пчелой меж двух колосьев пшеницы, сзади. Нечего и говорить, как сильно изменились благодаря этому правила торговли внутри княжества и за его пределами, как возросло уважение к Стоуму — но и страх также. А страх имеет свойство размножаться и пускать корни там, где при другом положении цвели бы любовь и покой.
Брак Беломира с дочерью враждебного князя был заключен едва ли не чудом: когда портрет только что вступившего на престол молодого слепца рассылали всем подходящим невестам, двор Бранибора сначала решили исключить. Но вмешался главный казначей, тоже молодой, но очень способный Велислав, и настоял на отправке копии Бранибору.
А потом прилетела удивительная и радостная весть о том, что Бранибор готов отдать свою младшую дочь за Беломира. И подписать Рудничный ряд — двусторонний договор о передаче права на аренду спорной земли сроком на пятьдесят лет. Но была в том ряду оговорка: в случае развода или жестокой обиды княгини, а также в случае отсутствия наследника мужского пола спор возобновляется, и Бранибор оставляет за собой право требовать землю назад. Все понимали, что это означает — новую войну. Войну, к которой никто в Сольском княжестве не был готов…
— Пока Пребрана жива, нападать на нас он не станет. — Несмотря на уверенность в собственных словах, язык на последнем слове запнулся. — Она — заложница мира между нашими княжествами.
— А долго ли проживет княгиня? До меня слухи доносятся разные, — Златан перекатил чашу к могучей потной шее. — Бают люди, совсем выжила из ума, руки на себя хочет наложить… Уф-ф, хорошо.
— Сделаем так, чтобы жила и цвела, — твердо ответил Мормагон и поставил рюмку на поднос. Затем подошел к окну и встал рядом с родичем, разглядывая заплутавшую бабочку-синекрылку, парившую совсем близко.
Сомнение вернулось к нему — сделать должна эта девка-баженянка, Весняна Осьминишна. Но хоть и умна она, и упряма, что твоя дикая кошка, немочь Пребраны не поддалась ни одному, даже сильному и благословенному свыше целителю. Кто ж, кроме Зареслава, верит в возможность излечения? Никто.
И даже сам светлый князь не верит, хотя и согласился с Зареславом, и послал Мормагона в Мшанку.
Вестник вдруг понял, что и в нем самом никакой веры нет. Мальчик он, что ли, надеяться на чудеса в решете, на богов, которых ни он, ни другие никогда не видели и не слышали? Считать, будто неграмотная девка, навоз разгребавшая, преуспеет там, где отступили сильнейшие?
Он оперся рукой о стену и стал следить за тем, как летит синекрылка. Но полет был недолог — слетевший с ближайшего зернового амбара воробей склевал насекомое на лету.
Вот и весь сказ. Вот и все чудо. Смерть всегда берет свое.
В одноэтажной женской половине все было устроено ладно и пышно, своим на радость, чужим на зависть. Просторные покои шли чередой: в одном стены увешали богато расшитыми коврами и пучками разноцветных трав, в следующем — простыми полотнами из некрашеного льна, зато полы устлали драгоценными мехами песца и куницы, в третьем стены вообще были голые, зато покрашенные лазоревой, белой и солнечно-желтой красками с разными листочками и цветами по углам и на потолке, а полы выложили желто-белыми изразцами в тон.
— А можно мы тут побудем? — сразу спросила Ладка у провожавшей их Малуши. — Красота какая, как в небесном чертоге!
— Располагайтесь, девушки дорогие, — закивала приветливая служанка, повернулась, захлопнула ставнем окно. Сразу стало сумрачно, яркие краски спрятались. — Места много. Боярыня Олисава уехала к матушке своей погостить, покамест не вернулась… Только не открывайте ставень, мужчины-слуги могут пройти по двору, негоже им на вас глазеть. Постели сейчас перестелю, сможете подремать. И угощение принесу, чего желаете?
— А что есть? — Мира оглядывалась и потихоньку пощипывала себя за левый локоть. Не простые лавки, а широкие ложа с изголовьями и изножьями, с пуховыми матрасами толщиною с мужское бедро. На резных полках, рядами украшающих стены, кувшинчики с сухоцветами, шкатулочки открытые со стеклянными бусинами, фигурки затейливые из кости, дерева, меди… Не верилось, что такое бывает на самом деле. Убогой казалась отцовская изба пред эдаким великолепием. А ведь это, говорят, не самые прекрасные покои в княжестве, столичные еще того лучше…
— Да все, милые мои, что хотите, то просите, все будет, — Малуша заулыбалась, показав ямки на щеках, и сразу помолодела и похорошела. — Горяченького могу, фруктов самых сладких, орешков. И попить любого вкусного. Вон с утра сок яблочный давила, с сиропцем сахарным для сладости пущей мешала, как вам?
— Несите, тетушка Малуша, и сок, и вина старого от головной боли и тошноты, если можно, — взяла на себя смелость распоряжаться Весняна. — Три миски горячего супа с мясом и фруктов с орешками.
— Сейчас будет, и белье тоже, — и, громыхнув связкой ключей на поясе, та исчезла за дверью.
Мира, не дожидаясь нового белья, плюхнулась на ближайшее ложе и застонала в блаженстве:
— Ой, век бы весь тут провела! Хорошо-о-о!
Ладка наощупь нашла малый фонарик, ловко чиркнула походным кремешком о кресало и зажгла пропитавшийся маслом фитиль. При таком освещении стены стали еще прекраснее.
Весняна присела на кровать у стены и потерла пальцами веки. Под них словно песка насыпали.
— Надо бы спросить у Вестника, точно ли поедем дальше в его вотчину, или заночуем тут, — вслух произнесла она свои мысли.
Обе сестры посмотрели на нее — Ладка с удивлением, Мирка с восторгом.
— Попроси его, Весечка, — голос некогда заносчивой красавицы был слаще малины спелой. — Тебя он послушает. Ты вон, по всему видать, с ног валишься. Да и Ладочке столько не приходилось разъезжать.
Послышались шаги нагруженной яствами Малуши.
— А попрошу, — решила Весняна и сбросила дорожные башмачки, купленные Мормагоном для нее в поездку. Хороши были башмачки — из новой мягкой кожи, на толстой подошве из прочного дерева. Хоть танцуй, хоть бегай.
Но сейчас ей в самом деле страшно хотелось только есть и спать.
И не успела она прожевать какую-то вкуснейшую вяленую рыбку и заесть парой ложек горячего супа с мясом, глаза начали неудержимо закрываться. Через четверть часа переодетая в ночнушку Весняна не просто сладко спала, а еще и слегка похрапывала на свежих белых простынях, под тонким, воздушной вязки, одеялом-платком из козьей шерсти.
Малуша, которое другие девушки все пересказали, сама пошла к мужчинам и сообщила о состоянии баженянки.
А Мормагон, волей-неволей, согласился на сделанное тут же приглашение Златана почтить его ночевкою. Ладно бы сонная Осьминишна, но та мысль об охоте два года назад с участием Осмомысла и Беломира… Он вспомнил одну важную вещь и решил на рассвете обязательно переговорить с сыном наместника-воеводы Вышатой, тоже участником роковой охоты.