Элли Флорес – Сердце Рароха (страница 11)

— За тех мужиков, что козней бабских счастливо избежали и всласть погуляли на своем веку, пьем первый круг, милые! — заорал Вышата. — Пьем до дна, или обижусь навеки, знайте!

Шум, который поднялся при эдакой здравице, был поистине оглушительным. В и без того спертом воздухе зала стали попыхивать трубки разных размеров, кое-кто слабосильный уже падал со скамьи хмельной головушкой вниз, а гульбище только разгоралось.

Пили все, изобретая все новые и самые фантастические здравицы, пена лилась на пол, слуги не успевали подносить закуску, корчемщик же по имени Борята, мужик с виду смирный, а на деле — плутище, каких мало, бегал к огромным бочкам с охапкой кружек, после отирал ноющие от напряжения ручищи и радовался прибытку.

Гаркун пытался не дать господину хотя бы выпивать каждую кружку залпом — запрещать же все скверное питие он не смел, хотя очень хотел. Да и как запретишь девятнадцатилетнему молодцу, который одной рукой телегу за передок поднять может?

Голова Вышаты шла кругом; стены то наплывали на него, то отдалялись; гул толпы звучал то совсем близко, отдаваясь где-то в пятках и седалище, то в какой-то страшной дали, будто с берегов неяви.

Вдруг на приблизившейся грязной стене заметил он бегущего усатого таракана и изготовился прихлопнуть его одним пальцем, но… Палец врезался в бревно и от боли Вышата слегка протрезвел.

А потом он поднял глаза на вход и замер, как охотничий пес, сделавший стойку на законную дичь. Прямо перед ним, на пороге родной корчмы, сияя белозубой улыбкой и поправляя рыжие волосы, стоял тот самый подлец, укравший у него и любовь, и мечту, и счастье.

Икнув, боярич поднялся на ноги и сжал кулаки, каждый величиной с добрую тыкву. Дядька, предчувствуя лихо, уже лез через ряды пирующих и что-то кричал, но для Вышаты мир померк и все чувства сосредоточились на единственной цели.

— У-у-убью-у-у-у! — и с ревом матерого быка оскорбленный в лучших чувствах поклонник ринулся на похитителя купеческой женки, дабы стереть его с лица матери-сырой земли.

Когда едва передвигающий ноги Гаркун постучал в родные ворота, Велинег выглянул сразу же. Фонари на углах, щедро заправленные с вечера, давали достаточно света, чтобы рассмотреть ужасный вид старика — ворот рубахи был сорван, как и часть левого рукава, но главное, по ткани расползлись знакомые бурые пятна. А правый глаз Гаркуна украшал свежайший огромный синяк, и кругом шла царапина с засохшими подтеками крови.

Сопоставив это с тем, что недавно Гаркун сопровождал молодого господина в подозрительную полуночную вылазку, Велинег быстро вышел на улицу и расстегнул ножны меча. Но чужаков поблизости не оказалось, как и Вышаты. Зато его холоп трепетал от страха и что-то шептал себе под нос, как скаженный.

— Где боярич? Почему один вернулся? А ну говори все, сучок скрипучий, пока не вытряс из тебя дух! — начальник охраны был зол прежде всего на себя. Зря он поддался на уговоры Вышаты и выпустил его ночью без должной охраны. — Ну!

— Ба… Батюшка Велинег… Не гневайся, смилуйся… — лепет старика стал громче, но связать слова как следует он пока не мог.

— Да говори ж ты, наконец!

— В корчме он… Подрался с залетным молодцем…

— И что? Кулаком тому парнишке заехал? И тебе попало, потому что разнять хотел? Так дело привычное, что ты разводишь тут переполох? — насупился Велинег.

— Так подрался он не кулаками, батюшка Велинег… Сила в нем проснулась страшная, баженецкая — из стен камни выпрыгивать начали, людей сечь, потом столы да лавки трескаться стали, а потом откуда ни возьмись, мишка желтый посреди корчмы возник — на задние лапы присел, передними машет и рычит, аки гром, тут все и поползли на карачках по углам и на выход…

Велинег, приоткрыв рот и схватившись за рукоять меча, слушал — и холодел нутром. Не усмотрели, отпустили юнца глупого гулять на приволье. И догулялся таки, своевольник, позорник!

— А хуже того, батюшка Велинег, тот залетный молодец тоже оказался бажененком, только силу иную применил, все бочки махом вышибло и всех гостей и корчемщика медом да пивом по маковку чуть не залило! А как медведя увидал, зажмурился — и напротив бурого встал большой ящер лазурного цвету, и как поднимет гребень да зашипит, язык раздвоенный высунув! — Гаркун оживился и махал руками, описывая сражение двух буйных юнцов. — Хошь верь, хошь не верь, но оба эти чудных зверя точно к нам из неяви пришли, потому как нет таких на нашей земле, и никогда не было.

«Пришла беда — отворяй ворота». Только это и стучало в голову побледневшего Велинега. Один взбесившийся бажененок в городе — плохо, но еще не смертельно. Можно списать выплеск силы на случай, подкупить свидетелей, многое можно сделать. Но двое, схватившиеся насмерть в людном месте — уже светопреставление. Главным образом потому, что градский жрец Огнесвета сразу же отправит весточку в главный храм в Межеполье, и верховный жрец Зареслав позаботится о том, чтобы виновных наказать по всей строгости.

А виновны тут даже не сами юнцы, а те взрослые, которые вовремя не разглядели в них силу или разглядели, но скрыли и не послали на «суд баженят» в храм. С Вышатой случилось последнее — отец, мать и все слуги давным-давно узнали о его особинке, но Олисава встала на дыбы и запретила отсылать сыночка, а Златан при всей своей мощи жену обожал и перечить ей не посмел.

Следовательно, будет кара и Златану, и ему, Велинегу, и чуть не всем домочадцам. И простым откупом тут не отделаешься, да и непростым тоже. Тут пахнет покаянием коленопреклоненным пред людьми и светлыми богами, темницей на долгий срок для боярича, а когда Златан об этом услышит, схватится за меч, и…

— Спасите, боги, от лиха неминучего, — и Велинег нащупал на шее отцовский оберег — колесо из волчьей кости. — Они живы?

— Живы, — Гаркун неловко утер кровь над бровью и закивал. — Только свалились оба на месте и лежат теперь без памяти. Корчма разгромлена до голых стен, нескольким мужикам головы расшибло, там же полегли… А прочий народ хоть и разбежался, но вскоре те, кто посмелей, вернутся, отыщут учинителей безобразия и начнут…

— Вихорко! — Велинег уже не слушал скулеж старика, он вбежал обратно во двор и звал сына. Тот уже шел к отцу, зевая и протирая очи кулаком. — Поднимай ребятушек Мормагона, седлайте коней и живо в корчму Борятину, что в Купецкой слободе стоит. Найдете там молодого боярича, двери заприте и никого, кроме корчемщика и меня, не впускайте! Я же побегу телегу запрягать, чтобы этого неслуха домой возвратить в целости и сохранности.

Гаркун тоже ступил на родимый двор и стоял, ссутулясь, напоминая дряхлого побитого пса.

— Что стоишь, пень старый? — заорал на него Велинег. Горе содрало с него все привычные манеры, жалеть он никого не мог, да и не хотел. — Живо помогай с телегою, или шкуру спущу не после, а прямо сию минуту!

Посреди суматошных сборов спустились из спален второго этажа Златан и Мормагон. Оба были в длинных ночных рубахах и вязаных «копытцах», но даже и так ухитрялись внушать почтение.

— Что за шум-гам, как на пожаре? — Грозный хозяин оглядел присутствующих и уперся в уже выведших своих скакунов из конюшни Путяту и Ратшу. — А вы-то куда подались? Велинег, объясни, что происходит.

Начальник охраны снова нащупал волчий оберег, выдохнул и кратко изложил суть стрясшейся с бояричем, а значит, и со всей его семьей, беды.

Мормагон, утерявший надежду хотя бы нынешней ночью выспаться, стоял слева от Златана и потому первым заметил, что с ним неладно. Началось с багрового румянца, залившего щеки и шею, затем из его открытого рта вырвался хрип и какое-то жалкое карканье, а далее на глазах у всех могучий боярин стал оседать наземь.

Благо, Мормагон распознал знакомые признаки и успел подскочить к нему вовремя и подхватить под мышки. Но вес навалившегося тела был так велик, что он тут же призвал на помощь:

— Ждан! Наум! Ко мне, придержите его за руки!

— Что с господином? — на Велинега было жалко смотреть.

Мормагон ответил одним словом:

— Удар.

Спасательная группа после случившегося разделилась пополам: Велинег с телегой и призванные им молодцы направились в корчму, Мормагон же с оставшимися Наумом и Жданом потащили Златана к ближайшей лавке на первом этаже — о том, чтобы волочь его наверх по узкой лестнице, пока не могло быть и речи.

По всем признакам, думал Мормагон, проводя тщательный осмотр, Златан не жилец. В лучшем случае протянет пару-тройку дней, и то в состоянии овоща на грядке. Языка лишился, разума почти лишился. Если бы все было спокойно, то после похорон Вышата занял бы его место, с ним можно было бы обсудить ту беспокоящую сцену на давней охоте, а потом отправиться дальше в Межеполье.

Но теперь… Теперь Вышата и его враг подлежат суду верховного жреца как уклонившиеся от проверки и надлежащего обучения баженята, значит, их нужно везти в стольный град. Как и Осьминишну и ее девиц.

Рука Мормагона, занесенная над походной скляницей с травяным настоем, пригодным для укрепления сердца, застыла. Его озарило.

А ведь все складывается как нельзя лучше, хотя и грех так говорить над почти покойным родичем. Раз у парня такой дар, значит, тогда на охоте он мог видеть самое главное. Даже если не обратил внимания по юности, Вестник-то знает, как память растормошить и сделать тайное явным.