Элли Флорес – Сердце Рароха (страница 5)

Весняна и Ладка появились точь-в-точь в тот миг, когда Светлолика убегала на задний двор, а старейшина шел следом.

Ламп нарядных здесь было десятка два, света — как днем. Мормагон развалился в откуда-то притащенном старинном кресле с резной высокой спинкой, самому князю впору бы. Лицо его выражало скуку смертную.

Но при виде Весняны боярин ожил и даже поправил подозрительно тесный после обильного угощения и пития кушак.

— Ох, тьма наплюй мне в очи, опять ты, — он говорил медленно и с заметной насмешкой. И пялился не на лицо, а на ноги гостьи. — Ну, что пожаловала, да еще и с подружкой?

Былое смущение и прочие ненужные чувства миновали — Весняна теперь сосредоточилась только на одной цели.

Попасть в стольный град к княгине! А для этого любое средство хорошо. Раз боярину любо ее взглядом облизывать, пусть, а если вдруг полезет лапать — осадит!

— Ты же… Ох, запамятовал имечко… — Мормагон сморщил нос, совсем как старый пес. И зевнул с подвывом. — До чего ж тихо у вас тут, на ходу засыпаю…

Ладка за спиной Весняны хихикнула и тут же прикрыла рот кулачком.

— Осьмини Клевца старшая дочь, Весняна, — честь по чести представилась она. — Говори, что делать надобно, свет-боярин. Все выдержу. И моя сестрица двоюродная Ладана тоже хочет попытать счастья. Девка она ловкая, мудрая, не погляди на ее худобу. Сказки ее даже от смерти неминучей людей наших спасали не раз.

Мормагон перестал зевать, подобрался, и вдруг произошла перемена, от которой обе девушки ахнули хором.

— Вот как, — теперь он сидел прямо, и очи, темные и колкие, как два меча, пронзали то одну, то другую. — Сказки — это благодать от предков и богов, а сказочники у нас в Межеполье и впрямь повывелись умелые. Ну… Покамест тебя потревожу просьбой, Весняна Осьминишна. Готова ли?

— Готова, — кивнула собеседница и глубоко вдохнула и выдохнула.

— Хорошо. Вон в углу стоит круглый столик о трех ногах, на нем поднос, на подносе кувшин глиняный, доверху водою налит. А в воде плавает красный шарик-свеча. Сделай вот что: принеси этот столик в центр горницы, поставь так, чтобы ни капли воды на пролилось из кувшина, а затем зажги свечу без огня.

— Да как же… — Ладка сзади спохватилась и опять зажала себе рот.

Сердце Весняны рухнуло в пятки — буквально. Она слышала о таких испытаниях, но никогда о том, чтобы их проводили с девицами. Потому что это были «суды баженят», и проходили их одни только мальчики, у которых борода и усы не пробились.

Давным-давно, когда праматерь Утица вылетела из пустоты и тьмы и стала кружиться, ища себе гнездо, ветер понес ее пушинки и они слиплись в сушу. После Утица растоптала их лапами золотыми в ширь, а когда заплакала от усталости, кругом разлилось море-окиян. Разошлась суша на куски, на острова и материки.

Один остров был прекраснее прочих, рос посреди него златой с серебряными листьями Яснодуб. Снесла Утица яйцо под Яснодубом, уснула, и тут из глубины поднялся ужасный Змеечервь и попробовал прокусить яйцо единственным гигантским зубом. Не удалось ему убить жизнь внутри, но ядовитая слюна попала внутрь и отравила часть потомства Утицы.

Раскололось яйцо, и вышли оттуда все боги, светлые и темные. Темные сразу же сбежали к отцу своему Змеечервю. Последними вышли два человека, мужчина и женщина. Но родились они раньше положенного срока, и были не так сильны духом и телом, как задумывала Утица.

Проснулась праматерь, увидела слабых детей своих и снова заплакала. Поднялась на море-окияне великая буря, и первые люди в ужасе спрятались под крыла матери.

Только что зря плакать — делать нечего, утерянного не воротить. Решила праматерь облететь всю землю, посмотреть, чего не хватает. Посадила людей на спину, и полетели они высоко. Где люди скажут о нехватке деревьев, Утица бросает вниз пушинку, и вырастает роща. Где укажут люди на нехватку зверей, бросает другую пушинку, и разбегаются стада косулей и стаи волков.

Так понемногу во всех частях земли стало много рощ и зверей, и решила Утица вернуться в гнездо. Но по дороге задумалась глубоко, люди же расшалились слишком и упали вниз, в море-окиян. Однако их одежда была сделана тоже из пуха утиного, так что они не разбились, а мягко опустились на волны и поплыли к ближайшей суше. Там вылезли на берег, обсушились и стали плакать о потерянной матери. Плохо им было — пищу добывать тяжело, детей воспитывать тоже, а умирать и того тяжелее. Вдобавок темные боги по наущению Змеечервя сразу же начали пакостить им: воровали младенцев, убивали стариков, лишали мужчин-охотников и землепашцев разума. Так и потянулась жизнь людей, полная скорби и невзгод.

И чтобы совсем не съели их скорби, послала добрая Утица роду людскому баженят. Кровь человеческая смешана в них с кровью светлых богов. Володары они, владеющие силой стихий, а потому могут удержать тьму за чертой людских поселений, когда дети Темновида разыгрываются слишком.

И всегда, везде баженята — мужского роду-племени.

— Боярин, верно ли поняла тебя — хочешь меня как бажененка испытать? — переспросила Весняна.

Мормагон молча кивнул. И указал снова в тот же угол.

Что ж, хоть и ноги подламываются со страху, и голова кругом идет, надо выдержать все до конца, каким бы он ни был.

Шаг. Второй. Третий. По вискам и шее обильно выступил пот. Дыхание сбивалось. Руки тряслись, и Весняна на ходу сжала их в замок перед животом. Помогло — когда взялась за столик, пальцы послушно выполняли дело.

До середины горницы дошла без происшествий. Поставила столик. Выдохнула — на подносе не было ни капельки влаги.

Свеча плавала мирно в кувшине, подмигивая целеньким фитильком. Вот же клятая сила!

«Зажгись», — мысленно произнесла Весняна. Зажмурилась, собрала всю волю, представила себе этот фитилек и охватывающее его яркое синевато-алое пламя — и тут накатило дурнотой, но не как днем у колодца, а гораздо хуже.

Зазвенело в ушах, заплясали перед глазами голубые и золотые стрелы. Краем угасающего сознания Весняна еще смогла различить крики ужаса Ладки, а потом все застыло, и мир, и время, и откуда-то с края мира, вертясь столбом, задул Ветер.

Он сносил на пути все — мысли, чувства, саму ее суть и душу. И кричал, хоть и беззвучно, так, что Весняна попыталась хоть как отгородиться… Тщетно. Глупая девка, глупая мошка на пути Ветра, несущаяся в потоке и тоже орущая от страха, равного которому никогда не испытывала.

Много позже она открыла глаза и поняла, что лежит на лавке, на коленях рыдающей сестры. Мормагон что-то говорил своим охранникам, но так тихо, что ослабевшая Весняна не улавливала смысла.

— Веська, ой, что ты наделала, — всхлипывала расстроенная Ладка. — Чуть избу не разнесла в щепки начисто! Кувшин, столик, свечу — все будто в кулаке великана расплющило одним махом! Хорошо, лампы целы остались, пожара не вышло, и осколками нас с боярином не посекло…

Слова доходили не сразу, их значение куда-то потерялось. И было чувство, что миновали не минуты, а годы, десятки лет, а может, и целые века. Медленно, с усилием стучало сердце; горели щеки и шея; пальцы рук и ног будто отнялись.

— Водички бы испить чистой, — шевельнула губами Весняна. И, словно эта речь отняла последние крохи разума, вновь опустила веки и замерла. Ладка обвила ее руками и стала баюкать, как младенчика, что-то приговаривая и напевая.

Мормагон подошел и коснулся Ладкиной головы ласково, как если бы своей дочери что-то хотел передать:

— Даже не думай возвращаться к своим. Переночуете обе тут, на печи, я все устроил. И гляди за ней в оба — к утру будет метаться, кричать, это нормально при пробуждении силы у бажененка.

Ладка лишь крепче обхватила сестру и нежно поцеловала ее в лоб. Едва сознающая это Веся инстинктивно схватила сестру за руку и сплела свои непослушные пальцы с ее — та только охнула и снова оросила щеки слезами.

Охранники вышли объявлять очереди, что отбор окончен.

По разгромленной горнице летели обрывки когда-то нарядного, в петушках и колосках, рушника, перья и пух из подушек, кем-то неосторожно брошенная шелуха от семечек. Ветер ушел не до конца — он притаился на самой границе яви и неяви, наблюдая за своей хозяйкой.

Ночь предстояла беспокойная. Это в храме под присмотром жреца Зареслава ничего опасного бы не произошло, а здесь, в глухой деревне среди раздраженных поселян… Мормагон поежился и решил бодрствовать вместе со своими ребятами. Мало ли.

Как сказал боярин, так и вышло — к рассвету у Весняны начался приступ. Ее всю трясло, как в лихорадке, зубы стучали, и встрепанная Ладка не успевала подносить ей водицы и обтирать свежим рушничком пот с лица и груди.

Спящие на лавках и на полу семейство Будима, Мормагон и его люди, конечно, тоже не отдохнули. Куда уж при таких страстях спать, тут бы хоть спины разогнуть на несколько минут да глаза прикрыть.

Так что, едва забрезжило солнце на востоке, боярин решительно всех поднял. Пока угрюмый Будим отсылал дочь в погребицу за угощеньем, пока зевающие охранники выходили оплескаться у колодца, Мормагон пощупал влажный лоб Весняны, придавил пальцем жилку на запястье и заглянул ей в глаза. Руки у него были неожиданно ласковы, в отличие от выражения глаз — и новоявленная баженянка чуть от страха не умерла. Снова. Что ж за рок такой подкидывал ей всюду этого грозного и вместе с тем столь заботливого боярина? Не иначе, провинилась чем пред светлыми богами…