Элли Флорес – Сердце Рароха (страница 2)

На рассвете, который молодой слепец определял уже не глазами, а каким-то иным чутьем, Другак громыхнул дверью и на удивление дружелюбным, даже заискивающим тоном молвил:

— К вам тут послы приехали, государь княжич… Из самого стольного града, стало быть. От самого князя Осмомысла. О как!

От новоприбывших пахло свежим воздухом, довольством, радушием — всем тем, что Бел считал уже побасенкой.

— Здрав буди, государь княжич, — заговорил один из них, и Бел беспокойно заерзал на своей гнилой соломе. Лица, как бы увидеть их лица! — Весточку добрую привезли как раз к твоему тринадцатому дню рождения: князь Осмомысл дарует тебе великую милость и призывает к себе, дабы учился ты всему, что подобает его наследнику. Получи же плащ с его плеча и хлеб из его родового очага, как знаки приязни, и возблагодари светлых богов за такой счастливый исход…

Но посланник не успел договорить. Беломир закашлял, замахал руками и начал смеяться. Хохот его был таким диким и хриплым, что казалось, сам Темновид сидел вместо юного истощенного княжича у стены и издевался над жалкими смертными.

Безумный звук взлетал к потолку вонючей каморки, лился через перекрытия этажей, солидную крышу, и наконец поднимался в пасмурное осеннее небо, сплетаясь с очажным дымом и тонкими летучими паутинками.

Были послы мужиками крепкими, много повидавшими, но этот смех и их пробрал жутким страхом.

Кто-то выдохнул, кто-то попятился.

— Говорил вам, маленько не в себе он, — засуетился Другак, — да отойдет, только подышать ему пару деньков да отъесться жирными харчами. Отец еще вон помер намедни, горюет небось… Вы идите, я его приготовлю сейчас, отмою, одену как полагается, во все чистое. Супчика дам попить свеженького опять же. Ничего… Отойдет, как пить дать отойдет.

Беломир, запрокинув голову, нюхал воздух воли, словно молодой волк. Широкоспинная кобыла под ним шла тихо, спутники, они же охранники, тоже никуда не спешили. А к чему торопиться-то? Чай, задание выполнено, наследник едет в стольный град, живой да здоровый. Слеп, ну да князю позволительно, был бы разум на месте и сила в руках и ногах, да паче того — в мужском естестве. А то вон, Осмомысл хоть и славный правитель, да отцовство ему не улыбнулось. Как ни родится у супруги его Елицы младенец — сразу на тот свет сбегает. Верховный жрец Огнесвета, старый провидец Зареслав, так и сказал: единственный наследник Осмомысла в темнице сидит, или его берите, или ждите беды великой и разорения княжеству.

А что зол наследник, так дело поправимое. Окажется среди роскоши, услышит, как слуги бегут малейшее желание исполнять, размякнет, простит дядьку венценосного. Да и прощать особо нечего, отец бунташный сам виноват, все знают…

Беломир будто читал эти мысли спутников. Читал — и хохотал, но уже мысленно, чтобы их не встревожить чересчур.

Простить? Такое — и простить?

Никогда. И пусть карает его Огнесвет всеми карами небесными. Нет милости в его сердце к дядьке. Ни к кому нет. Кончилась доброта в нем, погибла в тот миг, когда отец хрипел, изнемогая от предсмертных страданий.

Дорога, по которой стучали копыта лошадей, вела в обширный лес, где рябины уже украсились алыми гроздьями, и грибы спрятались в медную опавшую листву, а озера подернулись тоненькой пленкой первого ледка. Он не мог видеть этой красоты, но вспоминал, и от воспоминаний становилось вдвое, втрое больней.

— Что за притча? — вдруг вскрикнул тот, первый заговоривший с ним, посланник князя. Его звали Храбр. — Глядите, за нами по дороге огненный след вьется, будто кто веревку горящую тащит!

— Охраните от зла, силы небесные, — загомонили остальные. — Оберегите от несчастья…

Беломир ехал так же молча, только ухмылялся под капюшоном подбитого лисьим мехом плаща. Кого охранят те силы, еще неведомо. Точно не убийцу-дядюшку и споспешников его, кровожадных бояр.

Уходила осень, вместо нее шла зима-суровка, с морозами трескучими, снегами скрипучими, голодом и черными беззвездными ночами.

Шла новая эпоха в княжестве Сольском, с запада и севера окруженном дремучими лесами и высокими холмами, с востока — степными просторами, с юга — глубокой рекой и болотищами.

И беспокоились соседи-князья, видя эти крутые перемены.

Глава 1

Год 4685 от сотворения мира

Серпенецкий зной лип к телу, давил на грудь и голову, высасывал все соки, точно старая злобная Кирла-Чувырла. Вдали, над бесконечными рядами спелой ржи парил ястреб — зорко выискивал беспомощную молодь, будь то птицы или мелкие полевые зверьки.

Весняна остановилась, вытерла рукавом пот со лба и выдохнула. Потом чуть сдвинула малое коромысло на правом плече, чтобы идти стало легче.

Когда-то она пробовала таскать отцу и дядькам полдник просто так, в руках, да чуть обеих не лишилась от натуги. Теперь только на коромысле — на каждом конце по ведерку с крышкой, в одном ядреный квас, в другом каша либо похлебка, обязательно с куриным мясом или вареными яйцами. Мужикам без домашней еды никак, сил не будет с зари до сумерек пахать, сеять либо косить сочную траву на заливном лугу, как сегодня.

Она поспешила вперед: у кривого камня надо будет свернуть на едва приметную тропку налево и идти еще с полверсты, там и будет стоянка работников. Коса черная моталась по спине, била под коленки. Эх, надоела до поросячьего визгу, да нельзя стричь — засмеют, ишь размахнулась, в замужние раньше времени подалась, да без мужа. Сарафан каждодневный — застиранный, с латками, да и лапти не новые, папке недосуг, дядькам тоже, Весняна их в том году сама плела, падая от усталости. А куда деваться-то… Как мамка померла родами, так и осталась семилетняя дочка Осьмини Клевца хозяйкой в доме. То обед свари, то избу подмети, то малому братишке Дражку соску в рот сунь, то на огород сбегай за луком да редькой, то скотину подои и кур покорми, и так крутись, как сама знаешь, девонька милая.

Жены и дочери дядек, впрочем, сиротку жалели, иной раз помогали, но у них и своей работы невпроворот — куда ж еще и чужую вешать на усталые плечи. Добрее всех были Деяна, жена старшего отцова брата Вадима, вскормившая Дражка после потери своего младенчика, и ее единственная дочка Ладана, девка с худым станом и простецким лицом, но умная и красноречивая, как старуха-знахарка. Ладка все время сидела дома, ей даже до ветру зимою выйти — тут же болячку схватить, вот и определили убираться, кашу и щи варить да песни петь и сказки сказывать. И умела ж она их говорить!

Весняна снова остановилась, потому что сердце выскакивало из груди. Рожь обступала со всех сторон, высоченная, с тугими колосьями; кое-где мелькали яркие, лучисто-синие васильки и белая кашка. Скоро жатва. Привычные насекомые не пиликали, не стрекотали в густой поросли, видно, тоже устали от жары. Вдруг рядом качнулись стебли — пробежала юркая полевка-мать, искать корма деткам. И совсем неожиданно и спасительно повеяло прохладным северным ветерком — ах, как хорошо!..

Губы сами собой начали шептать детское, привычное:

— У доброго мужика

Родись рожь хороша:

Колоском густа,

Соломкой пуста!

Да, Ладка умела сказками привлекать сердца, у Миряны, дочки Юрия, среднего отцова брата, стан и лик были таковы, что все мужики женатые и юнцы безусые шеи сворачивали, как шла она по своим делам. Да и у других девок деревенских, кого ни выбери, была какая-то милая особинка, отчего и прочили их в жены добронравным уважаемым людям.

А вот ей, Весняне Осьминичне, кругом не повезло. Характер твердый, прямой, чуть что не по ней — вскипает, как речка по весеннему половодью, бурлит, брызжет в людей резкими словами. Да что там характер… Лицо… Ну, лицо обычное, румяное, глаза синие, щеки с выдающимися скулами, нос с курносинкой, ямка на подбородке, в папкин род. Высокая, крепкая, да грудь толком не отросла, бедер крутых нет — фигура почти как у парней-сверстников, разве что плечи поуже и борода не растет. «Доска ты занозистая, — как-то бросила ей свысока Мирка, и все девки, собравшиеся на вечерку с прялкой, засмеялись. — Мужу тебя, небось, и пощупать будет зазорно. Ну, да работать умеешь, и то хлеб». Ох, как тогда вытерпела, сжав под передником кулаки, Весняна, хотя страсть как хотелось вскочить и врезать по белому личику по-серьезному! Нельзя, так вовсе ее в безумные запишут, по всей деревне ославят, и отца с братишкой заодно, так и житья не станет от насмешек никому…

Стерпела, два месяца потом бегала украдкой к старой Ставе-знахарке, брала у нее зелье для красоты. Когда Ставе надоело возиться с зельем самой, состав передала Весняне: взять по одной части лепестков дикой розы, цветов лаванды, розмарина, шалфея, чабреца, мать-и-мачехи, две части мяты, отмерить стакан смеси в миску, туда ж влить стакан яблочного уксуса, смешать, перелить в кувшин с плотной крышкой, и на две седмицы в темное прохладное место. После процедить и снова в кувшин, на холодочек, чтобы не испортилось зелье чудное.

После бани и каждое утро, при умывании, Весняна этим зельем омывала лицо и грудь, а еще прыскала им волосы на голове и стыдное место меж ног. Да особо толку не было и нет — ну чище стала, пахнуть стала лучше, это правда, а чтобы в зеркале где красоты прибавилось… Была бы Весняна нюней, плакать бы стала над зряшностью своих стараний, но вот как раз слез ее с младенчества не видел никто — порой даже Осьминя удивлялся, как же девка да не ревет, даже палец поранив или ногу занозив.