Элли Флорес – Сердце Рароха (страница 14)
Наум и Ждан по его знаку тут же подошли к скорчившемуся в пыли и исходящему бессильной злобой рыжему проходимцу.
— Девоньки, поспешите тоже в возок. Сядьте на одной лавке втроем, а эти пусть напротив усядутся. И не заговаривайте с ними, не стоит. — Мормагон оглядел троицу жавшихся друг к другу спутниц и усмехнулся, сразу став похожим на того, лукавого и занозистого боярина, который въехал в родную Мшанку…
Боги, и трех дней не прошло! А чувство, что миновали годы… Весняна в растерянности приоткрыла рот, но поняла, что все уже решено за нее, и любые вопросы пролетят мимо ушей уже шедшего к своему жеребцу Вестника.
Очутившись опять в возке, Мирка забилась в угол и оттуда с ужасом следила за пристроившимся на противоположной лавке парнями.
Ладка и Весняна сели поближе, чтобы соприкасаться руками для храбрости, и сделали вид, что спутников как бы и нет с ними.
С полчаса, пока ехали по Гону, все молчали. Потом возок ощутимо встряхнуло на выезде, путники услышали протяжное «Закрыва-а-ай ворота-а-а!», и Ладка не вытерпела, вскочила и раскинула руки.
— Ну наконец-то! Уж вы простите меня, сестрицы любимые, только в этом Гоне не жизнь, а маета одна! То ли дело в дороге — все кругом новое, воля лихая зовет, песня сама на уста просится!
Рыжий уставился на нее с видимым изумлением. Вышата ушел в свои мысли, и даже не приподнял головы.
— Скажи-ка, как имя твое? И какого ты роду-племени? — обратился к рыжему Ладка. Голос ее был участливым и спокойным, а лицо — приветливым.
Наверное, что-то все же было в простоватой с виду сказочнице-певунье, что притягивало к ней и детишек, и хворых и таких вот, как этот рыжий, преступников. Все так же дивясь, он ответил хриплым голосом:
— Гуляем люди зовут. А роду-племени своего и не ведаю. У обочины родился, дорогой воспитан, песни люблю и игры веселые, так что зовут меня часто на свадьбы, дни рождения и похороны да на прочие праздники.
— Ай, неужто песни любишь? — Ладка уселась обратно на свою лавку, повинуясь шипению Весняны и ее руке, тянувшей за юбку. — Меня Ладана звать, это вот сестрица любимая Весняна, а что в углу сидит, как мышь под веником, Миряна. А хочешь, вместе споем, только потихонечку, чтобы охранники и свет-боярин не услыхали? Выбирай хорошую только, чтобы путь легче был и радости в нас прибавилось да здравия.
— Спроси чего полегче, Ладана, — теперь Гуляй совсем оправился от удара Вестника и ухмылялся во весь рот. — Я ж больше по неприличным песенкам, а так, чтобы и попутную, и здравицу совместить… Даже не знаю.
— Ладка, замолчи и не говори с ним, — Миряна страдала в своем укрытии и одновременно сверкала глазищами на негодного рыжего. — Накажут нас всех из-за твоих выкрутасов!
— Да успокойся уже, — Весняна поняла, что роль старшей придется исполнять ей, причем немедленно, пока не началась ссора. А сестрицу все равно не утихомирить, так пусть своим делом займется на пользу всем. — Ладка, пой вполголоса, а ты, Гуляй Батькович, просто подпевай ей. И то правда, в тишине ехать как-то скучно и маетно.
Неугомонной Ладане только этого и надо было. Расправив юбку по коленкам и выпрямив спину, она начала:
— То ли день, а то ли ночь,
То ли сын, а то ли дочь,
По небу скакали,
Жито собирали.
— Столечки, столечки,
У нашей околички,
Жили вольно люди,
Удалые люди, — вступил вторым голосом Гуляй.
— То ли зло, то ли добро,
То ль юно, то ли старо,
Колесом катились,
Рядом урядились.
— Столечки, столечки,
У нашей околички,
Людям этим слава,
Да звенит дубрава, — вплетал дальше свой мотив Гуляй.
— То ли свет, а то ли тьма,
То ли он, то ли она,
Рыбу изловили,
В реку отпустили.
— Столечки, столечки,
У нашей околички,
Здравицы поднимем,
Тех людей обымем, — Гуляй пел уже с напором, удалью. Из глаз пропали злоба и обида.
Заканчивая песню, оба голоса слились, мужской теперь вел, женский — следовал.
Ай да Ладка! Ай да Гуляй! Все внимание к себе приковали, вон, даже свет-Златанович перестал вздыхать и вслушиваться стал. А потом хоть и криво, но улыбнулся.
Весняна, тоже улыбаясь, похлопала в ладоши.
— Молодцы оба. Так вместе поете, словно женаты уже лет десять, — пошутила она, чтобы повеселить парня, оказавшегося на удивленье и даровитым, и симпатичным.
И тут же получила тычок в бок от Ладки. Сестра смотрела на нее волчицей, супилась и поджимала губы. Это всегда тихая Ладка-то… С ума сойти.
А рыжий шельмец взоржал, так что жреческий ошейник на нем протестующе зазвякал.
— Ну и сказанула, Весняна, мне — и жениться? Да какая дура за меня, безродного певуна, пойдет? Разве что такая же бродяжка голопятая.
— Мой прадед был бродягой, — совсем неожиданно в разговор вступил Вышата. Он не хотел вмешиваться, но песня и в нем пробудила что-то такое, от чего нельзя было избавиться без общения. — А как оказал услугу тогдашнему светлому князю, стал его стремянным. После князь его в дружинники перевел. В битвы ходил, князю спину прикрывал не раз. Вот и возвысился до боярина, и все потомки его также боярами стали. Так что сегодня ты — голопят, а завтра… Кто знает.
— Что, теперь славное будущее мне пророчишь? — Гуляй снова помрачнел и отодвинулся от соседа по лавке. Похлопал себя по ошейнику: — Кабы не твои замашки, я бы нынче шел уже припеваючи, куда хочу. Так нет же — еду, как зверь, в путах, на посмех всем, и ждет меня кара верховного жреца не пойми за что!
— Как не понять, Гуляй, — Вышата пожал плечами. — Мы с тобой баженята дикие, в обученье не попавшие, стало быть, возьмут нас в храм и сначала накажут, потом учить будут. А ты думал, до смерти сможешь бегать от жрецов? Знал ведь, кто ты есть.
— И ты знал, — сказал, как плюнул, Гуляй. — Но тебя-то прикрывали матушка с батюшкой весь век твой, спал ты на постели пуховой, ел вволю, пил допьяна, когда только хотел, и бабу мог взять любую на выбор. Кстати — это не ты ли в меня камнем тогда швырнул и Студенику испугал до полусмерти? Ну, боярич… Чтоб тебе ни дна, ни покрышки в том храме не было!
Не успел он договорить, как Вышата, забыв о недавнем смирении и о спутанных руках, кинулся на соперника. В воздухе запахло сражением, Мирка в углу взвизгнула…
Весняна развела руки и громко приказала:
— Хватит, вы оба! Или Похвиста напущу, а он у меня таков, что возок умчит прямо в небо!
В подтверждение ее слов возок точно бы вздохнул — подул холодный, совсем не по месяцу, ветер.
Вышата и Гуляй так и замерли, навалившись друг на друга. Первым опомнился и выдрался из ослабшей хватки соперника Гуляй.
— Быть не может. Девка-баженянка? Да провалиться мне сию же минуту под землю на три сажени…
Вышата же просто качал головой и моргал.
— И что, две головы у меня, что ли? — теперь разозлилась Весняна. — Да, баженянка. То ли боги шутку сшутили, то ли впереди конец света. Но знайте одно — буянить тут я вам не позволю! Сестры мои и так навидались в жизни лиха, а вы лучше думайте о том, как верховного жреца уговорить смягчить ваше наказание!
— Точно конец света, — убежденно сказал Гуляй. — Раз девка силу взяла. Лучше убей меня, боярич, а то страшно мне.
— Хрен тебе, а не смерть, — фыркнул Вышата и снова отодвинулся от наглеца. — Я еще посмотрю, как тебя заставят у рудничного колеса трудиться, шельма рыжая. А Студенику тебе как ушей своих не видать.
— А тебе…
И вот тут Весняна не выдержала и застучала в стенку, повышая голос:
— Путята! Э-эй, неси сюда кляпы, надо кое-кому рты заткнуть болтливые!
А тот и рад стараться — сделал все на совесть, да быстрехонько.