Элли Флорес – Сердце Рароха (страница 16)
После, уже когда слуги поднимали тело Осмомысла, Вестник поравнялся с Беломиром, медленно ехавшим на уже успокоившейся кобылке, и сказал: «Поздравляю, вы теперь князь». Но тон был таким сухим и осторожным, что Беломира передернуло от возмущения.
Неужели, мелькнуло в голове, Мормагон его… Подозревает? В чем же? В том, что не уберег Осмомысла или в том, что спланировал убийство?
Нелепость какая. Это совпадение нескольких дурных обстоятельств, вот и все.
Но Вестник больше ни словом, ни даже интонацией не намекнул на подозрения касательно смерти князя. Он присягнул на верность Беломиру, как другие. И служил честно и преданно, как другие.
Вот только почему у Беломира постоянно было чувство, что Мормагон следит за ним, при этом не показывая своей особой заинтересованности в жизни князя?
И почему, боги светлые, вся его жизнь с момента вокняжения пошла не в гору, а под гору? Особенно с этим несчастным браком, с бедной, любящей его Пребраной, которая лежит сейчас в своей опочивальне, привязанная по рукам и ногам, так как напала на мужа и попыталась его загрызть?..
Он медленно откинул лоскутное деревенское одеяло, поправил такую же подушку, встал и подошел к поставленным слугами на умывальный столик кувшину и тазику. Взял гребень и провел по длинным русым волосам, отбросил их назад, схватил кожаной лентой- плетенкой. Пощупал недавно стриженую бородку и усы — неохота за ними ухаживать так, как велел брадобрей, а никуда не денешься, князю положено быть первым и по внешности.
Пора умываться, завтракать, одеваться — конечно же, парадно, хотя ему больше по душе простой удобный наряд — и идти на малый княжий совет. Там выслушивать дураков, считающих себя умнее него, завистников, считающих себя добрее него, а также просто надутых неумех, безмерно гордых тем, что изволили родиться в знатном роде. Был бы рядом друг, на которого можно положиться, но таковых нет. И выбрать, считай, не из кого. Мало, ох мало при дворе людей, одинаково пригодных к службе и к дружбе.
Мормагон… Вот он бы мог стать отличным другом. Но вернулся он из поездки в Мшанку совсем притихшим, мрачным, коротко отчитался Беломиру о том, как разместил баженянку и ее спутников в храме, и попросил позволения немного отдохнуть от службы в городском доме. Князь разрешил, хотя хотел задать множество вопросов и о баженянке, и о других гостях стольного града, но… Вестник что твой сундук с секретным замком, не хочет — слова не выпытаешь. А напирать и злить его — себе дороже.
Когда совет завершится, нужно будет посидеть с главным казначеем Велиславом, обсудить крупный займ восточному соседу, ябгу-кагану Хараиму Бекбулатовичу, и возможность трехлетних выплат по частям. Денег в казне лишних нет, но Бекбулатович за последние два года приструнил кочевые племена и дал вздохнуть приграничью — за то ему и почет от Беломира, и особое место в ряду заемщиков.
Рано или поздно все дела будут окончены, и настанет минута, которой он боится больше всего на свете. В комнате, куда нет никому входа, кроме трех человек, лежит Пребрана — его законная супруга, проклятая всеми двоедушница. Ее хриплое дыхание, резкие движения, рот, извергающий потоки грязи… Нескончаемая боль, которую он не может разделить, не может даже осознать…
Князь встряхнул приготовленную с вечера нарядную рубаху, как когда-то в темнице тряс вещи, чтобы выбить оттуда возможных кусачих тварей. Старые привычки — как кожа, не отдерешь от себя просто так. Вот и привычка думать о той жизни, которая могла бы быть у них с женой…
Женой ли? Он еще помнил, как в первую брачную ночь она попросила его подождать. Пребрана боялась, не самого мужа, а мужчин вообще, отдавать тело холодно, без порыва души, ей не хотелось. И он, вопреки всем обычаям, всем советам, уступил: поранил себе палец и показал потом празднующим гостям простыню с поддельной девичьей кровью.
А на вторую ночь она заболела. И он так к ней и не прикоснулся. Не познал того, о чем его многоопытные сверстники говорили так легко и насмешливо, порой оскорбляя отдавшихся им женщин — и, не понимая этого, также себя. Запах и вкус кожи желанной красавицы оставался для него тайной за семью печатями.
Говорят люди, если стал князем — поздравить себя надо. Беломир хлопнул по шее, убивая привязавшегося комара. С омерзением почувствовал под пальцами свою липкую кровь. Есть с чем поздравлять, воистину — муж не муж, вдовец не вдовец, жена как камень на шее, а сбросишь ее — начнется война с соседом.
Пребрана спала, когда он, переодевшись в простое платье работника, вошел в опочивальню. Он походил из угла в угол, наконец решился, придвинул кресло к ее ложу и сел.
Вслушиваясь в ее неровное дыхание, Беломир понял, что внутри вот-вот снова поднимется ненужная жалость… Не к ней. А к себе самому.
Он гнал это чувство, как паршивого пса, но оно возвращалось. Пребрана могла стать его спасением, его островком любви в мятущемся, злом мире, а стала новым испытанием мужества и терпения. Будто их мало было!
Уйдя в свои мысли, он положил руки на подлокотники и прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной.
— Не хочешь ей жизни, да, князюшка?
Он едва не подпрыгнул, но сумел усидеть на месте. Только открыл глаза — и очами Рароха увидел древнюю тварь. Она сидела внутри истощенного тела, напоминая черный гриб-лишай в надрубленной березке.
— Кто ты? — он задал этот вопрос во второй раз. В первый Пребрана, тогда еще вполне разумная, вскочила на него и стала грызть зубами, воя что-то гнусное. И пришлось ее привязать, чтобы не пострадали служанки.
— Гы-гы-гы, — тварь в Пребране наслаждалась его страхом и злостью. Рарох предупреждающе пошевелился в неяви, и Беломир привычно выдохнул плохое, вдохнул хорошее, собрался с силами. Почуяв его окрепшую волю, тварь скривилась и зацокала языком. — А ты угадай. Ты ж бажененок у нас, князюшка. Соколик твой вон, вверху парит, меня прибить хочет. Только ежели меня прибить, умрет твоя корова-женка, да таковою страшной смертью умрет, что век о ней говорить смерды будут… Ты лучше спроси другое: кем была мать твоя Радимира? Ну, спроси!
«Никогда не иди на поводу у духа-темника, помни, он давно людей изучил до донышка, изловит на крючок быстрее, чем успеешь за оберег взяться», — припомнился наказ Зареслава.
А если попробовать переупрямить зло?
— При чем тут моя мать? — преодолевая желание вскочить и сбежать из этой комнаты-ловушки, Беломир откинулся на спинку кресла и усмехнулся. — Мы о Пребране сейчас говорить должны.
— Э, нет, князюшка, э, нет, — захихикала тварь, и забулькала горлом, напоминая жабу. — Вспоминай, вспоминай ранние годы. Помнишь, как Радимира ночами с тобой убегала от Негослава? А помнишь, отчего так было, а?
Руки сжались в кулаки, Беломир вздрогнул.
Вспышка в мыслях: да, это кажется сном, но не сон. Застряла в памяти последняя ночь, зимняя, ледяная… Ощущение материнских рук на теле, ее лихорадочный шепот «Потерпи, сыночек, сегодня мы сбежим от него, он не тронет…», холодный ночной воздух, лошадь под седлом, шаги конюха, крик матери и…
— А-а-а, вспомнил, умничка! — тварь зашлась в хриплом смехе и задергалась, пытаясь вырваться из пут. — Дальше давай, ну!
Беломир потряс головой. Потом в конюшню пришел узнавший о побеге отец. И он… Избил маму на глазах ребенка. А когда пятилетний орущий Бел кинулся ее закрывать своим телом, отец попросту схватил его, как щенка, и отшвырнул в угол. К счастью, там грудой лежала солома, и она спасла Белу жизнь.
На следующий день Беломир захворал. Он звал мать, но Радимира не приходила. Вместо нее вокруг суетились служанки…
— Так, хорошо. Осталось немного, князюшка. Все вспоминай, тебе же лучше, — шипела тварь, дергая затянутые крепкими узлами руки.
— Она утопилась. Сошла с ума и… — нетвердо сказал Бел, уговаривая взбесившуюся память. — Отец горевал. Он плакал на похоронах, я помню.
— Еще бы ему не плакать, своими руками ее и утопил, да-да, князюшка, чтобы не пыталась больше бегать с тобой, наследником и опорой. — Голос победно взмыл и перешел в карканье. — Кровь не вода, баженянка родила бажененка, да померла. Кар-кар-р! Воронье знатно попирует на войне, скоро Пребрана умрет, скоро Бранибор с мечом придет!
Ложь. Беломир встал, и кресло упало за его спиной. По резному дереву пробежали первые искры. Тварь лжет, отец не мог этого сделать!
— Сожжешь дворец? А давай, давай! Так и Бранибору легче будет княжество завоевывать, гы-гы-гы, — ликовала тем временем тьма в теле Пребраны.
Он схватился за раскалывающуюся от боли голову и выбежал из опочивальни. Ноги несли непонятно куда, прочь от людей, от духа-темника в теле жены, от самого себя — скорее прочь из дворца!
— Вылейте воду у нее, — успел он еще выкрикнуть попятившейся в испуге служанке, — быстрее, там горит!
Осенний лес встретил мягким мшисто-грибным ароматом, шепотом листвы, резкими криками сойки-воровки, поссорившейся с семейкой поползней на столетней ели. Но Беломир ничего не ощущал, он бежал, пользуясь зрением Рароха, к единственному убежищу, которое еще оставалось.
К храму. И к Зареславу, своему наставнику и утешителю.
Рарох и Беломир единым зрением видели сейчас храм не только в яви, но в неяви: стены багряны, окна оранжевы, и из них выплескивались волны чистейшего белого пламени, знак божественного присутствия.