Элла Яковец – Царица барахолки или мой магический сэконд-хэнд (страница 23)
Потом знакомо заскрипели колеса. Потом все стихло.
Так тихо, что мне даже показалось, что Горбун тоже ушел.
Но потом раздались его шаркающие тяжёлые шаги.
Шарк-топ, шарк-топ…
Он что-то пробормотал, и что-то грохнуло.
Блин, это же он упал!
Я перестала тормозить и бросилась в прихожую.
Горбун, как куль с тряпками, лежал нелепой кучей прямо посреди пустой прихожей.
– Хозяин! Хозяин! – воскликнула я и бросилась к нему. Пальцами быстро проверила пульс на шее.
Фух, отлегло!
Сердце ещё стучит.
Вот уж воистину, беда одна не приходит! И склад сгорел, а теперь вот это ещё.
Тут даже к молодого и сильного сердечко может не выдержать. А Горбун смотрится каким угодно, только не молодым и сильным!
Я огляделась.
Потащила бесчувственное тело Горбуна поближе к стене.
Шут его знает, нужно ли это было. Просто мне показалось как-то не по-людски – оставить его валяться посреди комнаты, как мешок с… хламом.
Я вернулась с ведром воды.
Набрала в колодце во внутреннем дворике.
Как назло никого из соседей не было. И вообще стояла такая тишина, будто весь наш Тряпичный конец одним махом взял и откочевал куда-то в Собачий конец. Или вообще Чертонакуличкинский конец.
На секунду на меня нахлынула паника.
А что, если он сейчас умрет?
Что тогда мне делать?
Куда бежать?
Как показал недавний опыт общения с защитниками правопорядка, меня же в первую очередь и обвинят в… этом всем.
Произносить даже мысленно слово “убийство” не хотелось.
– Хозяин! – я похлопал Горбуна по щекам. Осторожно так. Понимаю, что надо бить со всей дури, но решиться не получилось.
Реакции, ясен пень, никакой не последовало.
Ладно, зря что ли я принесла воду…
“Если у него сердечный приступ или инсульт, чем твоя вода поможет?” – ехидно прокомментировал внутренний голос.
Но я только зубы сжала. И пальцы на ручке ведра. Так, что в костяшках больно стало.
– Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… – едва слышно зашептали мои губы.
Что-то произошло.
Побелевшие костяшки пальцев засветились, вокруг запястий замерцали бледные искорки.
И когда я плеснула водой, искры как будто отразились в брызгах воды, и…
– Что ты творишь, полоумная!? – заорал Горбун, отфыркиваясь.
– Ой, простите, хозяин… – я низко опустила голову, чтобы Горбун не увидел моей довольной улыбки. – Мне показалось, что…
– Что там тебе показалось, я даже знать не хочу! – отре
зал Горбун и заковылял вглубь склада. – За мной иди!
Он шел впереди, а я следом за ним. И такая жалость вдруг меня пронзила к этому поломанному со всех сторон человеку. А ведь я даже представить себе не могу, каково это – быть настолько немощным. Ну да, совсем недавно мне уже исполнялось пятьдесят. Колени поскрипывали, веса я таскала на себе больше, чем хотелось бы, с поясницей приходилось осторожничать, потому что – сделаешь неосторожное движение, и вот тебя уже пронзило жгучей болью от пятки до лопатки. И две недели носишь собачий пояс и мажешь спину противовоспалительным. Но это все было совсем не то, конечно же. Это всегда были какие-то мелкие и временные трудности. А Горбуну ВСЕГДА плохо. Скрюченная горбом спина, с ногами что-то не то, плюс, скорее всего, с внутренностями в такой ситуации тоже не все ладно. То есть, ему всегда больно. И неудобно.
Ха. Неудивительно тогда, что у него змеи из глаз выпрыгивают! Хорошо хоть не кусаются, и то хлеб…
– Что ты там телепаешься? – сварливо бросил он через плечо.
– Ой-ой, уже бегу, хозяин! – воскликнула я, осознав, что и правда с этими своими размышлениями остановилась на месте.
Горбун начал вытаскивать оставшиеся целыми вещи и складывать их кучей в центре отмытого до деревянных узоров пола. Куча росла, но все еще была чертовски маленькой. Где-то половина барахла были детские вещи. И горбун складывал их отдельной кучей от всего остального.
А всего остального было… Эх, что же так мало-то? Клубок кожаных ремней, причем, кажется, там были как человеческие ремни и портупеи, так и конские уздечки и прочие элементы упряжи. Было несколько металлических подсвечников разной степени поломанности. И с ними в комплекте еще несколько металлических же предметов, которые раньше явно были частью чего-то. Шишечки от кровати, фигурные грузики от часов, рожки от люстры, еще что-то, что вообще сложно понять, откуда оно. Было несколько предметов домашней утвари. Назначения некоторых предметов я не знаю, но выглядели они как отличная декорация для ресторана в сельском стиле. Где на стенах развешивают вот это самое – ухваты, прялки… И прочие вот эти штуки, которые сейчас лежали передо мной отдельной кучкой.
Ну и несколько жемчужин было тоже. Совершенно какое-то крышесносной лоскутное одеяло. Оно было настолько удивительным, что мне моментально захотелось заполучить его себе. Ах, как оно шикарно вписывалось в мою комнату-фонарь! Прямо, как там и росло!
Я чуть было вслух не сказала, что хочу его. Но вовремя прикусила язык. Горбун сейчас в таком настроении, что может чисто из вредности это прекрасное одеяло спалить. Чтобы хоть кому-то рядом было так же плохо, как и ему.
Еще был совершенно чудный, прямо-таки пинтерестовский медный чайник. С чеканным узором бегущих собак вдоль донышка. Чуть закопченый, частично сияющий, будто его чистили-чистили, но в какой-то момент забили. Даже не представляю, кем надо быть, чтобы от такой штуки избавиться! Может он протекает?
Ну и третья “звезда” хлама – зеркало. Вроде ничего особенного. Небольшое квадратное зеркало в деревянной раме. И по краю неровно приклеены ракушки и куски каната. Будто это подросший ребенок, бредящий морской романтикой, для мамы украшал. Но внимание это зеркало цепляло. Прямо притягивало. Исходило от него что-то такое…
Я резко отпрянула, почувствовав, как помимо моей воли во мне пробуждается магическое зрение. Мне хотелось потрогать все эти вещи, изучить их, “поговорить” с ними. Но я не хотела делать это при Горбуне. Меньше знает – крепче спит.
– Ну что, Клепа, как тебе такое богачество? – я нескрываемым ядом в голосе спросил Горбун. – Магазин, говоришь, открыть… И что мы там продавать будем? Вот этот мусор?
– А кто такой Марон? – с трудом отрывая взгляд от кучи детских вещей, спросила я.
– Что? – нахмурился Горбун.
– Ну, тот человек сказал, что ты пойдешь жаловаться к Марону, – напомнила я. – Кто это? К нему правда можно пойти жаловаться?
– Вот простая ты душа, Клепа! – захохотал Горбун. Но хватило его ненадолго. Он снова как-то скис, сник и потух. – Конрад Марон – это шериф нашего города.
– Шериф? – теперь была моя очередь недоуменно переспрашивать.
– Ну да, шериф, – голос Горбуна снова стал сварливым. – Это же он тебя в ковер завернутую приволок, могла бы хоть имя спросить из вежливости.
“Конрад Марон... – мысленно повторила я. И внутри снова начали порхать бабочки. – У него даже имя мужественное…”
Горбун вдруг отвернулся и зашаркал из центра комнаты к стене. И как будто стал еще ниже, словно на его скрюченную спину разом опустилась вся тяжесть этого мира. Он дошаркал до стены, облокотился на нее и тяжело опустился на пол.
Меня снова пронзила жалость.
Я выкинула из головы образ “моего благородия” и бросилась к Горбуну. Присела рядом.
– Мы справимся, хозяин! – уверенно заявила я, положив свою руку на его скрюченные пальцы.
– Справимся, говоришь? – Горбун поднял на меня взгляд своих выцветших глаз. – Ну да, с такими-то богачествами…
– Ну, знаешь… – я почувствовала, что начинаю злиться. На… Да на все! Какого черта? У меня, понимаешь, только новая жизнь началась. В сильном, молодом и офигенно красивом теле. Да еще и с магией какой-то невероятной! В практически идеальном мире. И какие-то дурацкие обстоятельства собираются мне помешать?
Ррррр!
Я резко поднялась и вскинула подбородок.