Элла Чудовская – Синева (страница 92)
Только одно условие – я должна стать той, кем мне пристало быть: достойной наследницей большого состояния, образованной, культурной, самодостаточной женщиной с чувством собственного достоинства. А когда я буду готова самостоятельно поддерживать свой статус в обществе, мы сможем развестись и я устрою личную жизнь. Людовик убеждал и уговаривал, рисовал прекрасное будущее моего сына, его перспективы и шансы доказать свое истинное происхождение по истечении времени. А я не могла поверить в происходящее. Мне казалось, это все случилось не со мной, что я просто заснула посреди фильма про очередную Золушку и голоса персонажей вплетаются в мою сладкую дрему…
– А что получишь ты, Людовик? Зачем это тебе?
Он так скривил губы, поднял подбородок вправо и вверх и, не глядя на меня, произнес:
– Я умру, и свора алчных наследников кинется обгладывать все, что осталось после меня. Мы с женой оказались бесплодны и настолько эгоистичны, что ничего, кроме денег, на свет не произвели. Человек конечен, и осознание пустоты в конце жизни обесценивает само существование. Пусть после меня останется справедливость для тебя, для Джуниора, для тех, кто будет потом…
Я согласилась. По всему выходило, что главный выгодоприобретатель – это Джуниор. Могла ли я лишить его такого шанса теперь, когда твердо решила стать лучшей на свете мамой? Внутренне я готова была к обману, хоть и не могла его предугадать. Но что я теряла? Откуда-то, как комариный писк, раздаются голоса: «Ты ему не нужна! Он вышвырнет тебя и отберет ребенка!» Знали бы вы, как много есть простых и быстрых способов решить проблемку с лишним человечком… Кто бы стал так усложнять?
Людовик тут же договорился о венчании в храме. Я не знала, крестили ли меня, к какой церкви я принадлежу, да и вообще можно ли мне туда…
– Богу все равно, в какую церковь ты ходишь, главное, что ты пришла, – разрешил мои сомнения будущий муж.
И я не стала больше об этом думать— у меня было достаточно других забот.
Все же иногда я прихожу в церковь, сажусь на дальнюю скамью, смотрю, как солнечный свет проникает сквозь цветные витражи, вставленные в переплеты высоких стрельчатых окон. Моя жизнь так изменилась, я теперь все время что-то ищу глазами и везде нахожу окна, свет, солнце, краски, небо, облака… Как будто я оказалась в совершенно другом мире. В этом мире у света есть струны, у звука есть струи, у тела есть тысячи высокочувствительных мембран. Меня омывает мощным течением органной музыки, я растворяюсь в потоке до мельчайших частиц, и все темное, ненужное мутной взвесью опадает на каменный пол и втирается подошвами прихожан в средневековую плитку. Мой легкий чистый дух поднимается вместе с теплым воздухом под самый купол храма, и оттуда я обращаюсь к своим родителям: «Вы видите меня?» И мне впервые хочется, чтоб они стали свидетелями моей жизни. Мне не стыдно.
Малышкой, под влиянием приютских воспитателей, я просила покойных родителей о помощи. Они меня не слышали, ведь я была недостаточно хороша.
Теперь я все исправила.
4. Марта
Что вы понимаете в любви и ненависти, в жизни и смерти?
Что дает вам право судить о людях, оценивать их качества и поступки?
Кто вы есть такие?
Я – Марта.
Я бесцветная тень своего успешного братца.
Я нелюбимая дочь умерших на моих руках родителей.
Я девушка, пропустившая свою молодость.
Я руки, которые держат весь мир…
Брат всегда был умным мальчиком. Юным гением с подозрением на синдром Аспергера. Родители на него молились, и вся семья служила ему. Потом заболел отец, и брат поклялся создать лекарство от смерти. Отец не дождался и умер. Мама болела долго и мучительно. Мучительно долго. Она готова была держаться ради сына вечность. Брат в институтской лаборатории складывал из полупрозрачных, раздутых опухолями мышей слово «ВЕЧНОСТЬ», а мать ждала его на своей кухоньке, опираясь трясущимися узловатыми пальцами о столешницу, переступая на полусогнутых от слабости ногах, и жарила куриные котлетки своему любимому мальчику. А вдруг сегодня зайдет? «Марта! Марта! У нас закончились соленые огурцы! Срочно езжай на дачу, лезь в погреб! И чем ты там таким можешь быть занята?! Марта!» И дребезжит, дребезжит вместе с хрусталем в серванте бедная мамочка… А брат не приезжал месяцами и даже не звонил. Она ждала и жарила котлеты, моя мамочка…
Когда мамы не стало, брат женился – он остро нуждался в человеке, который бы трепетно и бессменно его ждал. Я на эту роль не подходила – слишком хорошо его знала, слишком хорошо и он знал меня. Жена, молоденькая, хорошенькая, полупрозрачная девочка, родила ему дочь, которую назвали Стефания и которой сразу же наняли няньку. Нянька, здоровенная деваха, дело свое знала, но была пустоголова – встретила подружек в парке, заболталась и ясным январским днем застудила малышку. Девочку выходили – слава богу, мой брат не лечит младенцев, – но больше я от нее не отходила и никаких нянек брать не позволила. Это было удобно для всех: мать была матерью, когда не служила мужу женой, а на прочие случаи всегда была я. Маленькая Стефа очень привязалась ко мне – человеку, который всегда рядом, – и мать, испытывая ревность, постепенно воспитала в ней презрительное отношение ко мне. Прислуга!
Может быть, все люди, которые любят моего брата, обречены болеть – этакое добровольное жертвоприношение. Теперь пришел черед матери Стефании, а мой брат опять воодушевленно изобретает лекарство от новой напасти. Сейчас ее имя – «вирус сна». У него уже много раз ничего не получилось, но ведь путь науки выстлан костями и мираж успеха стимулирует гиперактивный мозг. Пусть ему уже наконец-то повезет.
Стефа выросла, и ей составили перспективную брачную партию. Я не берусь судить об этом событии. Но мне кажется, брат просто привязал к себе молодого успешного ученого. Появилась Ханна. Меня не позвали к малышке и вспомнили обо мне, лишь когда понадобился сопровождающий для эвакуации на остров. Теперь мы все здесь.
Стефания с Ханной устроены самым чудесным образом, им удалось обрести дружескую, почти родственную поддержку вдали от дома. Их любят, у них все хорошо. Я чувствую себя лишней и ненужной, докучливой и всех раздражающей. В носу все еще стоит сладкий молочный запах Ханны. Щемит сердце и щиплет в носу. Люблю этих девочек, но мне хотелось бы быть полезной.
Видимо, мы с братом люди с противоположными суперспособностями: он влюбляет в себя людей и выпивает из них жизнь, я – отталкиваю и люблю.
Что вы понимаете в любви и ненависти, в жизни и смерти?
Что дает вам право судить о людях, оценивать их качества и поступки?
Кто вы есть такие?
Я – Марта.
Я бесцветная тень своего успешного братца.
Я нелюбимая дочь умерших на моих руках родителей.
Я девушка, пропустившая свою молодость.
Я руки, которые держат весь мир…
Брат всегда был умным мальчиком. Юным гением с подозрением на синдром Аспергера. Родители на него молились, и вся семья служила ему. Потом заболел отец, и брат поклялся создать лекарство от смерти. Отец не дождался и умер. Мама болела долго и мучительно. Мучительно долго. Она готова была держаться ради сына вечность. Брат в институтской лаборатории складывал из полупрозрачных, раздутых опухолями мышей слово «ВЕЧНОСТЬ», а мать ждала его на своей кухоньке, опираясь трясущимися узловатыми пальцами о столешницу, переступая на полусогнутых от слабости ногах, и жарила куриные котлетки своему любимому мальчику. А вдруг сегодня зайдет? «Марта! Марта! У нас закончились соленые огурцы! Срочно езжай на дачу, лезь в погреб! И чем ты там таким можешь быть занята?! Марта!» И дребезжит, дребезжит вместе с хрусталем в серванте бедная мамочка… А брат не приезжал месяцами и даже не звонил. Она ждала и жарила котлеты, моя мамочка…
Когда мамы не стало, брат женился – он остро нуждался в человеке, который бы трепетно и бессменно его ждал. Я на эту роль не подходила – слишком хорошо его знала, слишком хорошо и он знал меня. Жена, молоденькая, хорошенькая, полупрозрачная девочка, родила ему дочь, которую назвали Стефания и которой сразу же наняли няньку. Нянька, здоровенная деваха, дело свое знала, но была пустоголова – встретила подружек в парке, заболталась и ясным январским днем застудила малышку. Девочку выходили – слава богу, мой брат не лечит младенцев, – но больше я от нее не отходила и никаких нянек брать не позволила. Это было удобно для всех: мать была матерью, когда не служила мужу женой, а на прочие случаи всегда была я. Маленькая Стефа очень привязалась ко мне – человеку, который всегда рядом, – и мать, испытывая ревность, постепенно воспитала в ней презрительное отношение ко мне. Прислуга!
Может быть, все люди, которые любят моего брата, обречены болеть – этакое добровольное жертвоприношение. Теперь пришел черед матери Стефании, а мой брат опять воодушевленно изобретает лекарство от новой напасти. Сейчас ее имя – «вирус сна». У него уже много раз ничего не получилось, но ведь путь науки выстлан костями и мираж успеха стимулирует гиперактивный мозг. Пусть ему уже наконец-то повезет.
Стефа выросла, и ей составили перспективную брачную партию. Я не берусь судить об этом событии. Но мне кажется, брат просто привязал к себе молодого успешного ученого. Появилась Ханна. Меня не позвали к малышке и вспомнили обо мне, лишь когда понадобился сопровождающий для эвакуации на остров. Теперь мы все здесь.