Элла Чудовская – Синева (страница 65)
Погружаясь под воду, словно на дно пиалы с чуть теплым чаем сенча, Макар слышит, как море переливается, звонко воркует внутри головы. Будто канатом за ноги тянет вдоль и вниз, вокруг становится все темнее и темнее, вода – все плотнее, уж не понять, где верх, где низ. Задрыгал Макар ногами, руками – гребок и еще гребок, а свет все ближе не становится, да и воздуха больше нет. «Я тону-у-у…» – большой серебристый пузырь вырывается изо рта и следом, как нитка жемчуга, много маленьких – туда, за нами, туда-а-а… Рвет болью грудь… Прочь, прочь от нее… за всплывающими жемчужинами… Вот уже навстречу пробивается пятно света. Неужели солнце вернулось?
– Макар! Макар, проснись! Антон Федорович звонит! – Лариса нависла прямо над ним и тычет в лицо телефоном.
– Так ответь, тебе же набрали, – выбираясь из цепких лап тревожного сна, вяло отвечает Макар. Его немного мутит от адреналинового всплеска. А почему дети были без спасательных жилетов?
Жена внимательно слушает голос в телефонной трубке. Спина напряжена, шея вытянута, щека прикушена изнутри, костяшки пальцев побелели. Господи, что там?! Макар придвинулся, потянулся ухом.
– …почти у шестидесяти процентов такая реакция. Уверены, это временно. В любом случае современная медицина располагает средствами для нормализации сосудистой проводимости…
Ну, капец.
– …у меньшего количества пациентов носовые кровотечения, но Вячеслав не жаловался… в целом переносимость хорошая…
Отключив телефон, обмякнув, Лариса приваливается рядом с мужем на подушки.
– Что, все плохо? – спрашивает Макар, не желая верить в плохое.
– Да нет, нет. – Лариса такая вялая, тихая, будто шарик, из которого выпустили весь воздух. – Температурил трое суток, в первые – до сорока доходило, сейчас все хорошо, но онемение в конечностях, слабость.
– Онемение – это как? Руки-ноги не двигаются?
– Ой, гадость какую говоришь! Молчи! Это как будто ногу отсидел и не чувствуешь, а она и двигается и слушается. Фу, на тебя!
Нервные эти женщины. Ужас. Что за день впереди, если начинается он так нелюбезно?
А тут уже Янчик, услада глаз и песня сердца:
– Когда поедем на лодке?
О-о-о-о!
Ларка с Машкой: пш-пш-пш. Головами покивали, руками поразводили, что-то себе решили и успокоились. Значит, точно со Славкой ничего страшного, справится сынок. В обозримом будущем одна проблемка маячит – катание на лодке. И Макар решил пойти к деду. Во-первых, его «скорлупка» вряд ли на троих взрослых рассчитана…
Прокопий стоял у ворот и эмоционально разговаривал с человеком в тонированной машине. Макар притормозил на уважительном расстоянии – мало ли? Дед заметил его, кивнул и сразу опять повернулся к собеседнику, хлопнул того по плечу, прощаясь, и поманил Макара: давай, заходи во двор, не маячь. Макар ничего не спросил о визитере, Прокопий ничего не сказал. Право частной жизни.
Ханна совершенно уверенно – сама! – сидела под сливовым деревом и гулила, пуская пузыри. На пледе разложены игрушки, но малышка увлеченно следит за толстенькой зеленой гусеницей. Трогает во рту набухшую десенку и тянет мокрый пальчик к желейной колбаске. А! Гусеница пугается и сворачивается калачиком. Ханна снова проверяет, как там обстановка во рту, но все, как и прежде, неизменно, и тогда она возвращается к живой игрушке, которая раскрутилась и припустила прочь, в спасительную траву. Девочка хватает ее пальчиками поперек тельца и тянет прямо в рот.
В прыжке, достойном южноафриканского легкоатлета, Макар выхватывает живую питательную массу у самых губ мелкого плотоядного существа. Ханна! А Ханна носик сморщила, бровки свела, губешки надула, подбородочек задрожал – ну, сейчас вам бу-у-у-удет. Но за Макаром увязалась Лила, да и как без нее? Лизнула плаксу в нос, и все беды забылись.
– Да я тебя одного вообще на воду не выпущу! – взметнул дед мохнатые брови. – А с детьми и подавно! Тоже мне, моряк выискался!
– Так они мне всю плешь проели – покатай! Я только вдоль берега… тихонько…
– Ой, идиот! Прости, Макарий. Ты не вырос около воды. Какой с тебя спрос? Идем в дом. Там все и решим.
– А Ханна одна тут останется, без присмотра?
– Что с ней станет? Жука съест? Здоровее будет. Вон Лила с ней побудет – в обиду не даст, жуков…
Прокопий на каких-то местных сайтах посмотрел прогноз, изучил сезонную карту течений, ткнул пальцем в синюю каплю на краю острова.
– Вот сюда поедем, – сказал он твердо, – не будем мудрить. Там мои парни, позвоню, договорюсь – покатают всех, и рыбалку устроят, и девчонок развеселят.
– Дед, что значит «девчонок развеселят»? Они жены и матери…
– Что ты за человек скучный, Макарий? Когда лодку поперек волн направляют – она скачет, а девчонки хохочут и визжат.
– Это весело, по-твоему?
– Я ж говорю, скучный ты. У них за все это время, кроме детских соплей, твоей кислой физиономии и ужасов жизни, никаких впечатлений. Молодым нужна беспричинная радость, понимаешь?
У Макара уже получился избыток впечатлений. Столько всего о себе нового узнал… Обидеться, что ли? Давно не обижался что-то. Но если подумать, самому ведь тошно от такой жизни – то ужаса ждешь, то кошмара. Прав дед, пусть девчонки повизжат.
– Понимаю, Прокопий. Когда поговоришь с ребятами?
– Звоню уже. Стефа просила мебель в комнате переставить. Подсобишь? Здравствуй, чертяка! – обратился он к человеку на другом конце провода. – Как сам?
Прокопий завел долгую бессодержательную беседу, Макар отправился искать Стефу. Она сидела между Ханной и Лилой, все под тем же деревом, в саду. Чайной ложечкой кормила дочь фруктовым пюре. Лила провожала голодными глазами исчезновение каждой порции за двумя крошечными белоснежными зубками, облизывалась розовым язычком, сглатывала, показывая такие же мелкие зубки.
– Привет! Смотри не перепутай! – решил пошутить Макар.
– Здравствуй! Лила не ест человеческую еду, это она просто сопереживает процессу пищеварения. – Стефу не смутишь шутками унылого человека.
– Скучно тебе здесь? Даже Марта вас забросила.
– И слава богу! Кому молиться за такое счастье, и не знаю! Не напоминай о ней. Не скучно. Я на диссертацию материал собираю, с Ханной алфавит выучили…
– Как выучили? Она же ни слова не говорит, а из звуков и половины у нее не получается.
– Много ты понимаешь. Она знает, и все.
– Завтра поедем! – Прокопий высунулся из окна. – Стефа, завтра пикник в лагуне, одобряешь?
– Ура! Мы все едем?
– Все, как же не все?
21
Туристы, как вездесущие муравьи, попадая в новое место, город или страну, пытаются изучить каждый уголок и утащить с собой на память некую ценность – ракушку, бусики, вазочку, музыкальную шкатулку, фотографии… Ведь, может, больше никогда не доведется побывать здесь еще раз, и жажда впечатлений гонит вперед без устали и чувства насыщения.
Местный житель нелюбопытен, спокоен – ему принадлежит все это без остатка и навсегда. Он с самого рождения пресыщен всем, что здесь может быть предложено.
Как только Макар с Ларисой обрели свой дом на острове, они кинулись жадно узнавать, осваивать территорию, приспосабливаться к местной жизни, встраиваться в ее ритм. Когда произошла адаптация и ощущение чужеродного нароста на теле давно сформировавшегося общества притупилось, новые поселенцы притихли, довольные своим маленьким ладным мирком, ведь все, чего они могли желать, у них уже было.
Небольшая голубая лагуна в сорока минутах езды от дома покорила их воображение сразу и до конца дней. Чистейшая, прозрачная, бирюзовая, с лазурным центром, хрустальная бусина воды в окружении пологих светло-бежевых стен. Небольшими уступами, словно ступенями, каменные плиты формируют атриум с самой прекрасной сценой из всех возможных. Присаживайтесь, господа, согласно купленным билетам, наслаждайтесь величием созданного природой, направьте свои взгляды и мысли в сердце синевы, замедлите дыхание, пусть очистятся ваши души и сердца заполнит любовь.
Как могли мы не знать?
Как могли мы никогда здесь не быть?
Неужели вот так и могла пройти жизнь?
Прокопий смеется, искры глаз скрываются в складках век. Эх, молодежь! Девчонки детей всучили старшим, сбросили сарафаны, где пришлось, и с разбегу прыгнули в яркую синеву воды, обрамленную каменными драпировками, визгом оглашая окрестности.
Макар с Ларисой смотрят друг на друга: ну что это? А как же вещи разобрать? Вообще как зонтик воткнуть в каменюки эти? Кто детей от солнца мазать будет?
– Эй! Мы тоже купаться хотим!
Безобразие, форменное безобразие. И Лила того же мнения – бегает по берегу, бедняжечка, черную шкурку солнце палит, и пить хочется и в водичку хочется, а спуск в воду обрывистый – сама никак не справится. Умничка, все понимает.
– Попей водички и вместе спустимся.
Макар оставляет Ларису с Прокопием обустраивать место отдыха, а сам, подгоняемый кипучим нетерпением Яна и Лилы, погружается в жидкую нирвану: уе-е-е-е!
Ян колотит по воде пятками, громко верещит, бесстрашно гребет к забывшей обо всем маме:
– Мама!
А та выныривает, с ошалевших глаз налипшие на лицо волосы пытается убрать.
– Ты как здесь? Иди сюда.
Лилу посадили на надувной матрас, и вот вам царица морей – зубки скалит, ни с кем делиться не хочет. Жадина!
В маленьком, чуть заметном кармане пришвартованы две лодочки: синяя и малиновая; весла на берегу в углублении лежат. Да! Да! Это для вас! Только из лагуны не выходить!
Тихо, безветренно, и вода гладкая, прямо как во сне…
Словно маленький запечный сверчок, мелькнула у Макара мысль: слишком все хорошо.
А вот и неуправляемая стихия – с рокотом, под бодрые латинские ритмы в лагуну ворвался катер с двумя чернявыми и дочерна загорелыми парнями Прокопия.
Эге-ге-гей! Свистать всех наверх! И вираж на полных оборотах. Девчонки умылись поднятой волной, Ян хлебнул воды, Лила плюхнулась с матраса, и им же сверху была прихлопнута, Ханна с испугу разрыдалась, Лариса возмущенно фыркнула, Прокопий на басах протрубил приветствие. Пока Макар вылавливал запыхавшуюся Лилу и вытаскивал ее на берег, Маша со Стефой уже легкокрылыми птицами вспорхнули на судно, а Ян, возмущенно вопя, делал тюленьи свечки в воде.
– Нет, нет, мой хороший. Пусть эти безответственные, безголовые мамашки творят что хотят. Нам этого не надо, мы лучше тут, выбирай лодочку. Сам грести будешь, как большой, хочешь?
Какой мальчишка променяет тележку на автокар? Никакой. Но молодежь уже крутанула пенным хвостом и убыла восвояси. Э-эх!
Ян выразил бурный протест, бросил весло в воду, потопал ногами, поплакал, уткнувшись Ларисе в мягкую грудь. Утешился яблочным соком. Все же пакетированные напитки в порядочном семействе – деликатес и экзотика. Еще бы чипсы… Нет? Тогда, чур я капитан синей лодки!
Мы на лодочке катались, не гребли, а спотыкались…
Ян старался. У него почти получилось. Он был большой молодец и гордость бабушки и уже собрался ее прокатить с ветерком, но тут с самым натуральным визгом на бреющем буквально полете вернулись довольные матери.
Тогда Лариса, как старшая мать, явила народу свою волю:
– Меня катать, внука моего катать и мужа, если он поклянется молчать, тоже катать. И так, чтоб ни один фужер в серванте не звякнул, если бы у нас с собой был сервант! Ясно? Прокопий, можно положиться на этих людей?
У всякого парня есть мать. Каждая мать, если она настоящая женщина, умеет внушить парню представление о своей ценности. Лариса умела. Катер вышел из лагуны так бережно, как будто горячая фасолина прокатилась по бруску сливочного масла. На открытой воде, двигаясь широкими дугами, пригладил ершистые волны. Поймали ветер, искупались в брызгах, отбили попы на жестких скамьях: сорри, мадам, очень большое сорри, море сегодня волнуется. Катер движется вдоль неприступной стены, и пора бы уже вернуться, а лагуны и следа нет. Ой, сорри, босс пропустил проход. А как не пропустить, если вход в лагуну через каменную горловину – пока напротив не встанешь, не видать. Эхом плещется море в сводах грота, солнечные зайчики мозаичным узором скачут по стенам, в каменных нишах раскачиваются прямо над головами, словно кожаные мешочки, спящие летучие мыши. Фр-р-р, сорвалась одна и выскочила под солнце вперед катера – ожгло ее светом, зависла, нырнула обратно.
– Как отблагодарить твоих ребят за сие великолепное развлечение, Прокопий? – вопросил Макар.
– Отстань, Макарий, не волнуй мою пожилую селезенку, лучше порадуй вечно молодую печень. Где там бутыль с винищем? Наливай!
Обошлось без приключений и существенных потерь. Стефа обгорела, а вот такая же белокожая Ханна – под присмотром Ларисы – нисколечко. Маша где-то ссадила локоть. У Яна булькала и не вытекала вода из уха. Лила с Ханной и Прокопий заснули на обратном пути, и если двух первых отнесли по домам на руках, то деда пришлось долго будить: прости, добрый волшебник, мы всего лишь люди, шкандыбай домой сам.
– Завтра еще поедем? – спросил перед сном Ян.
Посмотрим, сладкий малыш.
За все хорошее, чем одарил этот день, заплачено мной или еще предстоит заплатить? Возьми плату небольшую, возьми с меня.
Налетели ветра, припустили дожди, остров поскучнел и посерел. Облетели сады – последние косточковые сбило ночным градом, и они гнили в некошеной траве, усыпанной лепестками обтрепанных ветром кустовых роз. Мокрые чайки сердито ходили вдоль пустых набережных, задирая вымокших и грустных уличных котов, которые жалкими комками сидели под скамьями и верандами. Во всех домах пекли пироги с яблоками, грушей, абрикосом, и улицы пахли корицей, карамелью, мокрой шерстью и золой.
Джина закрыла свое кафе, распустила персонал и принялась навещать всех знакомых. Ежегодный ритуал – отгостевали у меня лето, теперь с обратными визитами принимайте, а я вам чего-то расскажу. Сплетни, слухи и пересуды тоже имеют свою классовую иерархию. Рынок живет интересами и заботами народа земного. Инфраструктура услуг обмывает косточки персоналий. О ком бы вы хотели сегодня услышать? А? Спросите Джину, Джина все обо всех знает.
– Вот вы знаете, кто муж у Имельды? У вашей Имельды.
– Не надо, Джини. Нам проще не знать.
– Мм… И ты, Лариса? А к ним вертолет прилетал с земли… Говорят, это еще неточно, но очень вероятно, что вакцину для избранных завозят… Вам не предлагали, нет? Вы же вроде как знакомы и в дом званы… Мм… а с сыном связи нет? Бедненькие вы мои, испереживались… А платья выбрали на вечеринку? Завтра же я вас отвезу! Ничто без Джины не двигается в этом мире!