Элла Чак – Дело шести безумцев (страница 91)
Но кто для меня Максим?
Кусок души, кусок сердца, кусок прошлого, кусок нормальности или меня самой… может, он даже просто скрепка, что сдерживает меня, порезанную зигзагом.
– Ты вернулся… и, кажется, ты вернул меня тоже.
Максим начал приближаться. Он двигался без единого заметного колебания. Что-то неощутимое происходило, еле осязаемое. Он плыл, скользил, летел. Я считывала каждый миллиметр тронутого вокруг нас кислорода, кислорода, что вот-вот полностью закончится в моих легких. Если мне придется ждать еще хоть миг – я задохнусь. И я сама скользнула в восходящий поток навстречу его губам.
От поцелуя я ощутила сразу все: энергию листьев четырехсот миллиардов деревьев планеты, услышала, как рассыпаются кораллы в песок, прикоснулась к карбонату кальция, рождающему перламутровые стенки морской раковины, сложенной в идеальном золотом сечении. Идеальным сечением соединились бороздки наших губ. И даже пара выбитых друг другу в поезде Оймякона зубов.
Как не бывает единых отпечатков пальцев, так не бывает одинакового поцелуя, но бывает память прикосновений. Я вспомнила всего Максима сразу, вспомнила нас в этом доме, вспомнила себя.
И вспомнила то, чего не было, что казалось мне сном последние двадцать лет.
Кажется, мы врезались в какой-то комод. Закрывая мою спину от ударов о мебель, Максим щелкнул по выключателю, погасив свет. Давая нам отдышаться, когда не осталось ни одной не поваленной нами табуретки, он произнес:
– Кира…
– Максим…
Мы боялись разжать руки, не смели отпустить друг друга, опасались моргнуть, чтобы не потерять из вида даже тень друг друга.
– Ты дрожишь, Кира. Я разожгу камин? Хочешь выпить? Воду, кофе, кефир?
– Банановый латте с апельсиновым сиропом.
– Ты все еще это пьешь?
Я кивнула:
– Теперь вместе с ферментами для желудка.
Мы сидели на полу у камина и смотрели на огонь. То говорили, то умолкали, но, что бы ни делали, мы словно боялись перестать касаться друг друга, боялись оказаться миражом, а в нашем случае – галлюцинацией.
К рассвету я почувствовала, что Максима клонит в сон. Завалившись на бок, он сгреб с диванов какие-то подушки и пледы, обняв меня со спины. В коротких рывках содрогались мышцы его тела, когда он проваливался в сон. Макс тут же приходил в себя и целовал меня невесомым поцелуем в шрам на месте удара скальпеля в шею, давая понять, что он не спит.
Его руки обняли меня крепче. Он проводил пальцами по моему телу в тех местах, где за годы службы в бюро я собрала коллекцию всевозможных травм. Одно из мест было испещрено слепыми огнестрельными ранами.
– Круги от огнестрела, кресты от ножей. Играешь в крестики-нолики с жизнью?
– В этой игре 362 880 возможных комбинаций, но не все ходы делала я сама. Ты это знаешь, Макс.
– О чем ты? – чувствовала я, как он улыбнулся мне в шею.
– Поспи.
– Не могу.
– Обещаю, утром я не исчезну.
– Ты исчезнешь ночью, знаю.
Я повернулась к нему лицом. Чуть расстегнув молнию толстовки, положила руку на его шрам в форме паутины, перекрытый татуировкой паука.
– В моих снах журавль на раненых крыльях срывался с неба, а паук подхватывал его паутиной. Но все это время… это была не паутина, это была страховочная сетка. Я сбилась со счета сколько раз ты меня ловил, Максим. Это был первый, – поцеловала я его раненое плечо.
– Я люблю тебя, Кирыч. Ты лучше всего хорошего, что у меня было.
– И я люблю тебя, Максим.
Улыбаясь, он заснул через минуту, а утром, когда я открыла глаза – его не было.
Поднявшись, я заозиралась по сторонам, надеясь, что формула голубых таблеток не подвела и я не вломилась в чей-то чужой коттедж, проведя ночь у камина с чужой собакой.
– Признайся, екнуло? Хоть на секунду? – выглянул Макс из арки, ведущей на кухню.
– Нам бы к хорошему психотерапевту… – замахнулась я на него подушкой.
Я подошла, заметив, что вчерашнюю скрепку из моего кармана он повесил на цепочку себе на шею.
– СМС, – улыбнулась я, вспоминая наш разговор на лавке, когда я рассказывала ему про ДНК-тест, подтверждающий, что он мне не кузен. – Это… тогда мы говорили про скрепку…
Двадцать два года назад его слова звучали так:
– Чем мы скреплены, Макс? – Разжав кулак, я показала ему кулон, внутри которого хранились остатки пыльцы, возвращающей память.
Максим смотрел на кулон без истерики, не кривясь и не морщась. Он был спокоен и вселенски смирен.
– Я мог забрать у тебя эту штуку 362 880 раз.
– Почему оставил?
– Ты должна сделать этот выбор. Сама. Один раз и навсегда. Узнать и отпустить.
– Кого, Максим? Себя? Тебя? Убийцу? Несчастный случай? Аллу или гастролера-маньяка, переодевшегося в Человека-паука?
– Всех.
Оставив сковородку с омлетом, он сел за барную стойку и подпер подбородок скрещенными в кулаки пальцами.
Но я не спешила вдыхать пыльцу, что вернет мне память о случившемся на пикнике.
– Знаешь, Макс, я поняла, почему этому дому присвоен номер двадцать три.
– Какой дали, такой дали, – отмахнулся он, но он не был бы тем самым Максимом, если б все было так просто.
– Это шаг вперед. Следующая цифра после всех этих двоек. Я хочу идти дальше, а не быть запертой в этом кулоне.
Раскрутив половинки, я высыпала содержимое в раковину и залила пыльцу водой.
– Прошло двадцать два года. Пусть двадцать третий станет особенным. Ведь теперь все будет хорошо?
– Обещаю, Кирыч, – ответил он. – Все уже хорошо.
Подвинув к себе куст герани, я подписала новый сорт голубых цветов с серебристым орнаментом: «Паутинка».
Обняла Максима, и скрепка на его цепочке зацепилась за мою цепочку с пустой сферой, в которой больше не было пыльцы. Лишь та, что оставалась от взмахов крыльев его поцелуев-бабочек, пыльца, в которой мы оба обрели настоящее воспоминание о нашем счастье, что происходило сейчас.
Эпилог
А теперь сделайте выбор:
узнать правду
Тех, кто хочет узнать правду о случившемся тридцать лет назад, прошу читать дальше.
или вообразить ее
Тех, кто делает выбор в пользу настоящего, благодарю за прочтение романа и желаю ясного голубого неба и высокого полета там, где парят на крыльях журавли и любовь!
Глава, которой нет
Они Журавли
Тридцать один год назад.