Элла Чак – Дело шести безумцев (страница 56)

– Какой она была? Твоя жена?

– Другой, – скрестил он руки под подбородком. – Я женился на ней, потому что она была совершенно другой. И ничего прочего мне было не нужно.

– Другой? Она не умела стрелять и никогда бы не прижала дуло к твоему виску?

Он усмехнулся, искоса на меня поглядывая.

– Как твоя челюсть? Максим не слабо тебе врезал.

– Счет за лечение двух поврежденных корней нижних премоляров уже ему выслал.

– Ты знал, что Костя будет в бюро?

Не увидев стула, я села на стопку связанных бечевкой книг, не в силах отвести взгляда от фотографий пляжа и розы.

– Он должен был приехать позже, а ты уйти раньше. Но, – протяжно заскрипело кресло, и я поняла, что Камиль поворачивается ко мне лицом, – рано или поздно вы бы все равно встретились.

– Воеводин… – выдохнула я. – Он подстроил нашу встречу, да? Знаешь, он гений, но иногда так напоминает манипулятора. И Аллу.

– Все гении будут походить на Аллу. И на манипуляторов.

– Ладно, назовем его дирижером, Камиль. Он взял Костю на контракт, позвал меня на практику, сотрудничает с лабораторией Макса и лингвистами Жени, а ты… ты вообще вернулся из командировки с простреленной башкой. Мы его оркестр, но не понимаем, какую исполняем мелодию.

– Это была не командировка. Я бросил практику у Воеводина.

– Сам?

– Да. И сбежал. Ты знаешь куда. Воеводин просил не ехать. В то время я… как ты сейчас, занимался всякой ерундой в бюро. Архивами, отчетами, протоколами. Как-то раз нашел бордовую папку, перевязанную старым шнурком. На обложке гвоздем был нацарапан символ.

– Какой?

– Солнце. И восемь лучей.

– Солнце – тоже звезда. Семен Михайлович часто любуется небом и повторяет, что в звезды можно только верить.

– Звездами называли еще и тех людей с Ракиуры. Проект «Старс». Так было написано в папке. Перечислена пара имен – мужское и женское. Подшита пара размытых фотографий, но даже в описании дела начинался бред.

– Какой? Что там было?

– Все подряд. Про древние цивилизации, вымершие три тысячи лет назад. Про оружие из света. Про науку о снах и древний бой акилари. Про Ракиуру. Про синий огонь.

– Синий огонь? Как свеча, которую он зажигает в конце каждого дня?

– Именно.

– И что? Ты узнал, что все это значит?

– Другой бы уволил меня, но Воеводин… – взъерошил Камиль волосы, – он ответил, что я не готов поверить в звезды. Нет. В Звезды. С большой буквы.

– И ты… решил проверить сам.

– Я не мог выбросить из головы… ту, что увидел на снимке. Она снилась мне. Я превратился в одержимого. Начал, как ты, читать книги, рыться в библиотеках, общаться с учеными и конспирологами, кто мог знать что-то про «Старс» или Ракиуру. Пробил имена и людей с фотографии. Ничего. Их никогда не существовало. И почему были так важны для Воеводина, почему их засекретили, я не узнал. Через какое-то время неудачных попыток докопаться до правды я вылетел в Новую Зеландию. Воеводин узнал. Догнал меня в аэропорту, умолял не лететь. Он сказал, все, что делают Звезды, не для нашего разума. Что у него ушли годы, чтобы принять на веру все то, что он увидел. Бездоказательно.

– Бездоказательно в криминалистике нельзя.

– Он это знал, ты это знаешь, и я.

– Как ты вышел на них? Если их не существует?

– Они нашли меня. Точнее, она. Девушка с фотографии. Рассказал, кто я, что стажируюсь у Воеводина и учусь в мединституте. Но, кажется… она и так это знала. И она знала, что я встречу ее. И… черт знает что еще, – повысил он резко голос. – Зря я не послушал Воеводина, Кира, зря! Звезды – газовые шары-убийцы, а не светлячки, прилипшие к небу!

– Но ты влюбился… и прилип к небу рядом с ней.

– Я – да, но она – нет. У нее уже был источник света. Тот, второй со снимка, которого я тоже не нашел в базах. Мне позволили остаться и пройти обучение акилари. Кто-то был против, но она настояла, что это важно для какого-то круга. Я так и не узнал, что это за круги, о которых часто упоминалось в разговорах. Мы жили аскетично. Тренировали разум и тело. Мне казалось, что быть там, видеть ее, учиться у нее – вот мое счастье. Пусть она не любила, но я любил ее. И я видел, что ей… больно, когда она смотрит на меня, казалось, она видит все мои слова, поступки и решения из прошлого и будущего.

– И… поэтому она в тебя выстрелила? Она увидела какой-то твой поступок?

Лицо Камиля напряглось. Он о чем-то глубоко задумался.

– Я никогда не говорил ни с кем о Ракиуре. И такой мысли мне в голову не приходило.

– Как это произошло? Трагедия… с выстрелом?

Камиль схватился рукой за дергающееся плечо, рассматривая ледяной пляж.

– Прости, я не готов вспоминать тот день снова.

– Отсыпать пыльцы, возвращающей память? – протянула я ему кулон с гримасой Джокера на лице.

– Не готов, но могу. А ты, – провел он перчатками по гладкому серебристому овалу, – спусти эту дрянь в унитаз.

– И ты туда же… Не в унитаз… а про дрянь! Макс тоже хочет, чтобы я жила настоящим, а не прошлым.

– Он мне не нравится, – прикоснулся Камиль к опухшей челюсти, – но он прав.

– Камиль… а как же пленки? Как же правда? Ты ведь поехал за своей одержимостью на Ракиуру!

– И пожалел.

– Но ты был там счастлив, сам сказал!

– И пожалел, что узнал, что такое быть счастливым. Быть таким, как сейчас… удобнее.

– …Удобнее? Ни с кем не общаться, игнорировать коллег, отвернуться от друзей, три месяца подряд пытаться выгнать меня из бюро, получить прозвище Задович? У тебя нет ни подружки, ни хомяка!

– А подружка и хомяк для чего? Надеюсь, все-таки для разного.

Камиль протянул мне руку, помогая подняться с неустойчивой стопки книг. Его латексная перчатка пылала, словно он только что опустил руку в кипяток.

– Если бы я был Воеводиным, а твое прошлое Ракиурой, если бы я умолял бросить одержимость пленками, ты бы послушалась? Кира? – повторил он, поднимая пальцами мой подбородок так, чтобы посмотреть прямо в глаза. – Ты бы бросила свои поиски правды?

Он даже не сморщился от боли, пока, не моргая, считывал меня, как те загадочные Звезды с Ракиуры.

– Не забывай, – сдавив его пальцы, зажмурилась я, жалея, что столько времени упрашивала его не бояться смотреть на людей, – я тоже начинающий криминалист.

– И тебе нужна правда?

– Нет. Как криминалист, я делаю вывод, что на сколько-то процентов ты допускаешь – на той пленке буду я. Поэтому уговариваешь бросить это закрытое и забытое дело.

– Сорок девять, – тут же ответил он. – По моим прикидкам, сорок девять процентов, что ты можешь быть причастной к смерти сестер. И твоя травма с амнезией защищает тебя все это время. Она твоя пика для защиты от реальности.

– Только в той колоде, Камиль, я оказалась Джокером.

– Не забывай, в колоде их два.

«Три, – подсказала мне Алла, – бывают колоды с тремя Джокерами, мой птенчик, Кирочка!»

Я уже не помнила, что пришла сюда не на психотерапию с метафорическими картами, а чтобы сдать кровь и проследить динамику снижающегося уровня неизвестного пока токсина, оказавшегося у меня после прогулки на катере.

– Пойдем, – позвал Камиль, и я только сейчас заметила, что он успел побриться, принять душ и переодеться в вельветовые брюки, рубашку оверсайз и мягкий жилет.

– Апельсиновый латте? – уловила я аромат кофе, что он держал в руках.

Скинув крышку, Камиль отпил из стакана.

– Камиль… такой кофе привозили даже похитители в подвал. И он оказался чистым.

– Я возьму кровь, ты выпьешь кофе, и через час встретимся в бюро.