Елизавета Сагирова – Вниз по течению. Книга вторая (страница 4)

И она поверила. Послушно приняла поданные ей беруши, должные предотвратить попадание соляного раствора в ушные раковины, осторожно влезла внутрь «яйца», опустилась в тёплую жидкость, больше похожую на гель, чем на воду, вытянулась лицом вверх. Жидкость держала. В ней действительно можно было полностью расслабиться, даже откинуть голову, которая, как и всё остальное, словно легла на плотную воздушную подушку.

А потом крышка «яйца» захлопнулась, синий свет внутри него погас, и наступила космическая тишина, не нарушаемая ни одним звуком.

– И что, тебе правда стало легче? – Марина залпом допила остывший чай, её глаза блестели от любопытства.

– Сначала да, – Натка так погрузилась в свои воспоминания, что кожа покрылась крупными мурашками, совсем как там, в непроницаемой капсуле-яйце, когда она впервые заподозрила, что что-то идёт не так, – Очень интересное ощущение – действительно невесомость. Ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего не чувствуешь…

– Раствор той же температуры, что и твоё тело, – подхватила Рая, на чьём лице проступили пятна нервного румянца, – Его ощущаешь только если начнёшь плескаться. А когда лежишь неподвижно, то будто в воздухе паришь.

– Здорово! – Марина не посмотрела на Раю, обращалась только к Натке, – А когда страшно-то будет?

– Сейчас будет! – пообещала та, слегка раздражённая несерьёзным тоном подруги, – Только пока о другом послушай, а то не поймёшь ничего.

И она начала рассказывать этим двум совершенно разным женщинам, капризом судьбы ставшим её подругами о том, о чём ещё никому никогда не говорила. О своём детстве в маленьком рабочем посёлке под Томском. О соседнем доме, в котором жил одинокий по причине своего безудержного пьянства мужик. О том, как он внезапно бросил пить, и почему это сделал. О том, что произошло дальше, уже на Наткиной памяти. И, наконец, о том, как этот странный и страшный случай запал в память девочки, которой она тогда была, да так и остался там навсегда, породив своих демонов…

– Так вот чего ты меня всегда с собой в баню зовёшь! – Рая мельком перекрестилась, – Жуть-то какая. Не приведи господь…

– Да, – Натке, несмотря на укрывавшее её ватное одеяло, стало зябко, и она свернулась на печи калачиком, не глядя на подруг, – С тех пор не выношу бани, не могу там одна. Особенно в парилке.

– Но здесь же ты как-то в бане мылась? Не всегда же Рая с тобой была? – негромко спросила Марина. Теперь она выглядела притихшей и задумчивой, держала руки на своём беременном животе, словно неосознанно защищая его от чего-то.

– Я пыталась бороться. Заставляла себя. Иногда почти получалось ни о чём не думать, не вспоминать. А потом всё равно… вроде уже и помоюсь, и вытрусь – всё нормально, а одеваться стану, и как накатит! Не могу ничего с собой поделать – хватаю одежду, выбегаю полуголая, дверь захлопываю. И когда уже на крыльце стою, слышу внутри плеск. И шаги… медленные, мокрые… хлюп-хлюп.

Марина обхватила живот плотнее.

– Слышишь или кажется?

– Кажется, наверно… да конечно кажется! Но будто на самом деле – так страшно.

– Ещё бы не страшно! – Рая снова перекрестилась, – Алкашья смерть – она часто лютая бывает. У меня муж гражданский… хотя какой он муж? Сожитель да собутыльник, но ближе его тогда никого не было. Он умер один в квартире, сердце остановилось, болел уже весь. Казалось бы легко ушёл, да только лицо у него такое было, будто увидел перед концом самое страшное в своей жизни. Перекосило всего, глаза выпучены, рот разинут – страх божий! Потом в морге это конечно исправили, но я запомнила и никогда не забуду.

– С бодуна умер? – спросила Марина, не глядя на Раю, но обращаясь к ней. Обращаясь почти сочувственно, без яда в голосе, что случилось впервые на Наткиной памяти.

Рая не показала удивления, буднично ответила.

– С бодуна. Так и записали, что сердечная недостаточность плюс алкогольная кардиопо… кадиоло… тьфу, пропасть! В общем, если вспомнить, то сколько их – таких никому не нужных алкашей, странно умирает? Разве ж кто будет особо разбираться, если одинокий был? Вот и твой, Наточка, сосед – теперь уж и не узнать, что с ним стало в той бане…

Они замолчали. За окнами смеркались ранние январские сумерки, снег из белого постепенно становился лиловым. Мела позёмка.

– Кажется, к ночи опять запуржит, – заметила в пространство Рая.

А Марина поёжилась, замерла на миг, прислушиваясь к чему-то внутри своего тела, и нетерпеливо спросила:

– Ната, я что-то так и не поняла при чём здесь твой сосед вообще? Ты расскажешь уже про лабу или нет? Я послушаю, да пойду, а то уставать стала быстро. И спина болит, если долго сидеть…

– Это нормально для бабы в положении, – буркнула в пространство Рая, и тоже обратилась к Натке, – Да, Натуль, расскажи уж всё до конца, облегчи душу.

И Натка стала рассказывать.

Сначала всё шло хорошо. Тёплый соляной раствор действовал успокаивающе, и принёс облегчение. Сумели расслабиться мышцы, ушёл тремор из конечностей, унялась неотступная «дрожь ливера», как называл Витя знакомое только алкашам ощущение, будто мелко трясутся все внутренности. Даже давление на черепную коробку ослабло, и теперь при сильном желании его можно было бы списать на симптом начинающейся простуды, вещь неприятную, но далеко не такую опасную, как задержка жидкости в мозгу – грозные предвестия его отёка, чем это было на самом деле.

Удивительно, но Натка даже смогла задремать, паря, как в невесомости в вязком растворе соли, в полной тишине и темноте. Вообще, если это не было самообманом, засыпала она не один раз, потому что по её внутреннему ощущению времени прошло немало, пусть в непроницаемой для света и звуков капсуле и не было никакой возможности это проверить. Дремала, пробуждалась, слегка меняла положение, двигала руками и ногами, убеждаясь, что они всё ещё при ней, моргала, пытаясь разглядеть разницу между темнотой под закрытыми веками и темнотой снаружи. Разницы не было. Звуков тоже не было. Ничего не было до того момента, когда очередная поверхностная дрёма внезапно не прервалась, словно нарушенная неким неслышным сигналом.

Внешне ничего не изменилось, но покой и приятная расслабленность вдруг исчезли в один миг. Натка по-прежнему почти не чувствовала своего тела, по-прежнему дрейфовала, вытянувшись на спине в соляном концентрате, но уже знала – теперь всё иначе. Окружающая действительность (если можно так назвать тёмное безвременье замкнутого пространства) сменила полюс с положительного на отрицательный, превратившись из защитника в агрессора. Какое-то время ничего не происходило, только медленно возвращались притупившиеся было симптомы абстяги: учащался пульс, наливалась тяжестью голова, начинали подрагивать пальцы, а потом…

Позже Натка так и не смогла толком объяснить Рае и Марине, что же именно произошло. Слишком дико и нереально это звучало, слишком походило на враньё или пересказ какого-нибудь фильма призванного снести крышу обывателю, навроде «Матрицы» или «Начало». Поэтому она не стала вдаваться в подробные описания, а постаралась просто дать краткий пересказ тому, что увидела.

Темноты вдруг не стало. Замкнутое пространство капсулы исчезло, Натка на миг ощутила сильнейшее головокружение, а затем безо всякого перехода обнаружила себя в… бане. Нет, не упала на мокрый пол словно свалившись откуда-то из-под потолка, не провалилась сквозь разверзшийся в воздухе портал, и даже не возникла там бестелесно, а просто вдруг оказалась в бане. Как была – голая, со стекающим с тела и волос солевым концентратом, с подгибающимися от абстяжной слабости ногами, с отвисшей челюстью и гротескно выпученными глазами.

Принялась озираться по сторонам, неловко поворачиваясь вокруг своей оси, и растопырив локти для равновесия, словно находясь на качающейся корабельной палубе. Издала потрясённый вздох. Случившееся повергло Натку в шок, что в свою очередь наложившись на тяжелейший абстинентный синдром, чуть не отправило её в состояние кататонического ступора, но помогла случайность. Продолжая, как сомнамбула вращаться на одном месте, она босой пяткой вдруг наступила на что-то острое, и зашипела от неожиданной боли, которая и вернула ей остроту восприятия. Посмотрела под ноги. А потом – уже внимательно и изучающе – вокруг.

Это была не её баня в Нижних Колдырях. Там Натка поддерживала порядок и уют, здесь же царила унылая атмосфера заброшенности.

На полу поблёскивала мокрая грязь, стены лоснились от плесени, дверь, ведущая в парилку, криво держалась на одной петле, а заляпанное окошко почти не пропускало свет. Источником света служила тусклая лампочка, свисающая из-под потолка на длинном шнуре. Она слегка покачивалась, от чего в полутёмных углах шевелились тени.

Пятка продолжала болеть, и слегка наклонившись, Натка увидела под ногами осколки стекла, на один из которых имела неосторожность наступить. Осколки показались ей подозрительно знакомыми, и вскоре она убедилась в своей догадке, обнаружив под банной скамьёй отбитое горлышко прозрачной бутылки с обрывком этикетки. И только тогда учуяла царящий здесь тяжкий кисловатый дух, присущий помещениям, в которых часто и много употребляли алкоголь. Смесь спиртовых паров, нечистого дыхания, грязной одежды, и испорченной пищи.