Елизавета Сагирова – Вниз по течению. Книга вторая (страница 2)

А ведь она рассчитывала, хоть и пыталась убедить Раю в обратном. Но как оказалось, Рая успела узнать свою новую соседку лучше, чем она сама знала себя. Тот факт, что за ней пришли через несколько часов после того, как они с Генералом так нежно простились, подкосил Натку. Подкосил настолько, что она не только не сопротивлялась, но даже не задала халатам ни одного вопроса, позволив делать с собой всё, что они посчитали нужным. Впрочем, на первый взгляд ничего ужасного с ней не сделали. Померяли давление, взяли кровь из вены, в эту же вену вкололи пару кубов безымянного желтоватого раствора, одели на запястье электронный браслет вроде тех, что носят спортсмены, следящие за давлением и частотой пульса, переодели в симпатичную, совсем не казённого вида пижаму, и отвели в мягкую палату.

Палата находилась на том самом минус первом этаже под лабораторией, про который говорили Клим и Марина. Натка не знала, были ли ещё глубже другие этажи, но каждой клеточкой тела ощущала себя в подземелье, что только усугубляло глубокое уныние, вызванное неизвестностью впереди и предательством Генерала. Мысль о том, что он мог так с ней поступить после всего, что между ними было, не давала Натке покоя даже в глубоком алкогольном дурмане. Да, Слава не обязан, а может быть и не уполномочен менять график тестов, но ведь он мог хотя бы предупредить о том, что они – уже сегодня! Или сам был не в курсе? В это очень хотелось бы поверить, но увы, такого мастерства самообмана Натка ещё не достигла.

И, наверное, поэтому, когда в её руках оказалась первая зазывно булькающая фляга, вопрос пить из неё или нет – не стоял.

Пол в палате тоже был мягким. Нет, не обитым стёганым материалом, как стены, но и не твёрдым, скорее пружинистым, похожим на покрытие детских площадок в городах. Если надоедала кровать или становилось жарко, то лежалось на нём удобно. Из жара в холод теперь бросало постоянно, пусть до абстяги было ещё далеко, учитывая регулярно вливаемые в организм новые и новые порции сорокоградусного алкоголя, но вот-вот уже должно было наступить то пограничное состояние, когда пить больше не можешь, а не пить нельзя. Тут-то и пожалует ценный пушной зверь. А учитывая то, что поставленный Натке в первый день тестов внутривенный укол, скорее всего и был одним из испытуемых здесь способов кодирования, то пушной зверь этот обещал быть очень злым. О чём не раз предупреждали её друзья. И теперь, в мягком замкнутом пространстве под землёй их предупреждения уже не казались чем-то досадным и бессмысленным – они пугали.

Каждый день, а может быть и два раза в день (уследить за временем становилось всё сложнее) к Натке приходил один из халатов – пожилой мужчина с аккуратной бородёнкой. Заходил не один, а в сопровождении двух плечистых товарищей, молча встающих у дверей. Охранники, санитары, ассистенты? Натка не знала, как их можно назвать и не стремилась с этим разобраться, её больше занимал бородатый халат. Халат мерял ей давление, слушал биение сердца, брал кровь на анализ, заглядывал в рот, постукивал молоточком по коленям, и сосредоточено сопел. А покончив со всеми манипуляциями, неизбежно задавал один и тот же, на взгляд Натки, идиотский вопрос:

– Как самочувствие?

«Как самочувствие?» – хотелось ей переспросить каждый раз, – «Ты спрашиваешь, как моё самочувствие, зная, что мне каждый божий день подсовывают флягу водки объёмом в один литр? Ты, человек с медицинским образованием, интересуешься моим самочувствием, глядя, как я еле сижу перед тобой, и то трясусь, как Каштанка на помойке, то обморочно заваливаюсь на бок, то не могу издать ни одного членораздельного звука? И какого же ответа ты ждёшь, продажная шкура, участвующая в опытах над людьми?!»

Халат не ждал никакого ответа. Он спрашивал на автомате, и сразу уходил, не слушая того, что Натка пыталась ему сказать. Молчаливые санитары следовали за ним, и в мягких стенах вновь воцарялась мёртвая подземная тишина, от которой хотелось выть. Не радовала даже многообещающе булькающая фляга, ставшая Наткиной лучшей и единственной подругой в дни заточения.

Вообще в лабе Натка постигла одну, казалось бы, простейшую истину, которая, тем не менее, до сих пор ускользала от её понимания – алкоголь ничего не стоит сам по себе. Сам по себе алкоголь – всего лишь жидкость с редким запахом. И чтобы получать удовольствие от его употребления нужно что-то ещё. А точнее – всё остальное. Нужна вся жизнь с её радостями и горестями, близкими и не очень людьми, местами и событиями. Тогда алкоголь становится призмой, преломляющей реальность, показывающей её под иным углом, когда более интересным и радужным, когда пугающим, а когда и откровенно фантасмагорическим, как это бывает уже на стадии глубокого затяжного пьянства. Но если преломлять нечего, если весь твой мир – это мягкие стены, белый свет, и тишина, то алкоголь теряет свою силу. Становится пустым невкусным пойлом, от которого ты сначала засыпаешь, а потом мучаешься тошнотой, головной болью, и нестерпимым желанием снова выпить, но уже не с намерением погрузиться в изменённую реальность, а лишь для того, чтобы вернуться в спасительное забытье…

Однажды, в один из моментов просветления, которые приходили всё реже и становились всё короче, Натка твёрдо решила – хватит! Да, ей будет очень плохо, но продолжать пить – значит сделать ещё хуже. Намного, намного хуже! Она дождалась бородатого халата, и сказала ему, что хочет остановиться, она была готова к угрозам, даже к тому, что пришедшие с ним санитары начнут насильно вливать водку ей в рот, но доктор лишь равнодушно пожал плечами.

– Дело ваше.

Полупустую флягу, однако, не забрал, и как Натка решила позже – поступил правильно. Потому что хватило её решения ненадолго. После непродолжительного и поверхностного сна, в который каким-то чудом удалось погрузиться, она уже отвинчивала трясущимися пальцами тугую крышку, вся во власти единственного желания – отогнать прочь подступающую абстягу. А после того, как силиконовый сосуд, в котором и так мало что оставалось, опустел, заползла под кровать, где принялась рыдать пьяными слезами, презирая себя за слабость, оплакивая отнятую у неё кристальную Ясность, к которой успела привыкнуть, и которую уже считала своей самой большой победой.

Этот плач под кроватью стал последним связным воспоминанием перед безвременным периодом вернувшейся непроглядной Мути. Кажется, ежедневную дозу водки увеличили, и фляги, выдаваемые Натке, стали тяжелее, но она не могла бы поручиться за это – слишком зыбкой и неверной стала ускользающая реальность. Её всё чаще заменял тёмный изнаночный мир, от которого, как Натка ещё недавно думала, ей удалось спастись. Он заполнял возникающие пустоты разума смутными видениями, ещё не страшными, как это бывало в разгар абстяги, но очень неприятными, затягивающими в себя подобно коварной трясине, муторными и тошнотворными. Натка страдала от них настолько, насколько её притупленного восприятия хватало для того, чтобы осознавать свои страдания. Она корчилась, медленно перекатывалась по полу, иногда принималась мычать и махать руками, пытаясь отогнать прочь особо назойливые фантомы, но большее время просто лежала в некрасивой позе, с вывернутой набок головой, и свисающими изо рта нитями слюны…

…Рая плакала. Бесшумно и наверное сама того не замечая. Слёзы скользили по увядающим щекам и скапливались в носогубных складках. Увидев это, Натка прервала свой сбивчивый рассказ, чтобы спросить старшую подругу, стоит ли вообще продолжать, но та заговорила первой.

– Не обращай внимания, Натуля. Просто всё вспомнилось сразу… и что снова туда идти придётся… Господи, дай нам сил!

Марина была бледна, но одновременно и странно возбуждена.

– Это что же? – нетерпеливо спросила она, – Получается, тебя закодировали, а потом сразу заставили пить до посинения? И это всё?

Наверное, Натка очень выразительно посмотрела на неё, потому что девушка тут же поправилась:

– Нет, я не говорю, что этого мало! Это ужасно, но неужели больше там ничего не делают? Боря всегда так боится говорить о тестах, что можно подумать там полная жесть творится!

Рая зловеще усмехнулась уголком рта, а Натка на миг замешкалась, решая, стоит ли глубоко беременной Марине слышать продолжение рассказа? Но потом рассудила, что на словах всё будет не так жутко, как в реальности. Не расчленёнка же какая-нибудь, и не пытки… хотя насчёт пыток – это с какой стороны посмотреть.

– Наверно, Боря тебе не рассказывал потому, – попробовала она объяснить подруге, – Что оно всё слишком личное… то, что там приходится пережить.

– Чего-о? – карие глаза Марины, и без того большие, карикатурно расширились, – Личное? Надеюсь, вас не в порнухе снимали?

Натка не сразу нашлась с ответом, и её опередила Рая, мечтательно закатившая глаза.

– Да если бы в порнухе, кто бы тогда отказался?

Это было так неожиданно, что через секунду все трое заливались смехом. Марина звонко хохотала, запрокинув голову, Рая мелко трясла полными плечами, и даже измученная Натка издавала сухой клёкот, больше похожий на кашель

– Так что там дальше-то было? – отсмеявшись, вернулась Марина к прерванной теме, – Сколько времени тебя бухать заставляли?