Елизавета Притыкина – Очень страшное кино. История фильмов ужасов (страница 2)
Критиковать действия героев, которые кажутся далекими от идеала, или высмеять фильм после просмотра – это такая же защитная реакция, как когда общество критикует жертв насилия и их действия, которые якобы привели к совершению преступления (например, выбор одежды или маршрута). В хоррорах также зритель часто сетует на то, что герои не думают на сто шагов вперед и не видят очевидного. Но что в жизни, что в хоррорах, нет ни одного идеального плана, в который не мог бы вмешаться случай. После того, как гаснет экран, мы возвращаемся из художественной вселенной в реальность. И как бы нам ни хотелось закрыть глаза на сходства, мы понимаем, что жить в реальности не менее страшно. И единственное, что мы можем сделать в этот момент, – это посмеяться, превратить трагедию в фарс, чтобы вернуть себя право вновь не бояться.
Парадоксально, но хорроры – это обнадеживающее и позитивное кино. Ведь важно не то, что после зомби-апокалипсиса все будет плохо, а то, что после зомби-апокалипсиса что-то будет. И как бы ужасно ни было, человечество продолжит существовать, оно адаптируется и выживет. Хоррор, как ни один другой жанр, верит в людей и их жажду жизни, раз за разом демонстрируя героев, справляющихся с немыслимыми испытаниями. Поэтому будет ошибкой считать, что единственная цель хоррора – это напугать или, в силу своей мрачности, отобрать надежду, в то время как фильмы этого жанра изо всех сил стараются сделать так, чтобы мы стремились жить.
Так почему же мы смотрели, смотрим и будем смотреть хорроры? Одно из популярных мнений предполагает, что контролируемый страх, который мы испытываем при просмотре двухчасового фильма ужасов, помогает нам справиться с тревогой. Когда в современном мире так много опасностей, сопереживание протагонисту дает возможность безопасно прожить эмоции страха и справиться с ним. Сегодня мы вытеснили страх как негативную эмоцию из нашей жизни, считая, что она может омрачить наше существование. Но, как и грусть и гнев, страх необходим для здорового проживания эмоций и, более того, может открыть для нас – нас самих с необычной стороны. Произведения искусства, как прожектор, часто делают явными наши потаенные чувства и мысли.
Больше всего я не хочу быть исследователем, который сознательно пытается привнести отсутствующие интерпретации, усложнить процесс восприятия фильма или, еще хуже, намеренно интеллектуализировать хорроры, чтобы часть снобистской аудитории начала их смотреть. Но кинематограф всегда обладал богатым художественным языком, а такие языки мы всегда стремимся перевести, то есть интерпретировать. Множество картин этого жанра обладают подтекстом и открыты разному прочтению. Хорроры отлично будут выполнять свою функцию «пугать» и без знания исторического контекста, но именно оно сделает просмотр более интересным. Мы считаем фильмы Годара достойными интерпретации, а чем ее не заслужили хорроры?
Институции сделали многое, чтобы присвоить себе зрительскую радость от просмотра картин. Я же хочу вернуть это право на аттракцион без какого-либо уничижения. Право при просмотре любой картины испытывать восторг, как от «Выхода рабочих с фабрики». Хоррору как маргинализированному жанру всегда приходилось сложно в культурной среде. Он мало изучался, далек от любви широкой аудитории и не отражает так называемый «хороший вкус». За что его только не ругали: за эксплуатацию женщин, за дешевизну приемов, которые заставляют наш пульс подскакивать в секунды, за повторяющие паттерны, за популизм. Полагаю, что все это в хоррорах безусловно присутствует, однако это – передовой жанр, который рассказывает истории об угнетении, о потаенных страхах женщин, вроде первого секса и беременности. Обвинение в популизме тоже неоправданно, если мы вспомним, что хорроры всегда одними из первых реагировали на проблемы и страхи общества. Фильмы ужасов – это своего рода критика общества во всех его проявлениях: капитализм, политика, эксплуатация, романтические отношения. Так что картины, которые производит Голливуд, становятся не только предметом критики, но и ее инструментом. Заимствуя жанровую основу популярных фильмов, хоррор направляет взгляд зрителя на проблемы, потаенные страхи и последствия, которые мы не хотим замечать. Хоррор – это, безусловно, страшное кино, но именно благодаря ему мы узнаем себя и общество, учимся смотреть в лицо своему страху и не бояться.
Фильмы ужасов предлагают безопасное взаимодействие со страхом. Это не значит, что, посмотрев фильмы, мы переборем страх, создатели жанра, конечно, такую цель не ставят, но хоррор может помочь нам научиться принимать страх и жить с ним. Ведь нет ничего страшного в том, чтобы бояться.
Глава 2. Как связаны фильмы о зомби, вирусы и диктатуры?
Феномен зомби также представляет собой отражение глубинных страхов общества. Это не просто искусственное создание ужаса – это, скорее, политический комментарий. На протяжении 90 лет писатели и режиссеры используют образ живых мертвецов как метафору, которая позволяет им выразить и сублимировать волнующие темы, такие как расовые проблемы, угроза уничтожения всего живого из-за ядерной войны или массового заражения, гипотетический приход коммунизма и отторжение идеи тотальной глобализации.
История зомби восходит своими корнями к гаитянскому вуду, и тогда образ живого мертвеца еще не был связан с разложившейся плотью и желанием поедать других людей. Маг, владеющий вуду, мог превратить человека в зомби с помощью «зомби-порошка» и колдовства. Человек становился полностью подконтрольным магу и выполнял любые его поручения. Также в религиозных верованиях гаитянцев существовала идея о том, что маг вуду мог подчинить себе сознание мертвеца. После смерти над человеком проводился ритуал, способный оживить его и подчинить его волю. Такой образ, конечно, имеет некоторые параллели с отсутствием собственной воли, но гаитянские зомби скорее представляли собой рабов, подвешенных между жизнью и смертью. Их образ, как и их количество, далеки от массовых эпидемий, которые можно наблюдать в фильмах ужасов XXI века («Зомбилэнд», 2009, «Война миров Z», 2013, «Поезд в Пусан», 2016).
Сельская гаитянская духовная система верований в значительной степени была сформирована мировоззрением западноафриканских рабов, работавших на плантациях, поэтому в ней можно отследить большое влияние вудуизма. Что же касается «зомби-порошка», который, по преданиям, лишал человека воли, он действительно существовал. В 1980-х годах антрополог Уэйд Девис проводил исследования по изучению растений, расположенных на берегах Амазонки и на Гаити, где искал ингредиенты, предположительно входящие в его состав. В процессе исследований Девис выяснил, что основным компонентом был тетродотоксин, также присутствующий в рыбе фугу. Его исследования подтвердили факт использования «зомби-порошка» в культуре коренного населения Гаити для отравления людей, что служило крайней мерой наказания за преступления против племени[5]. Порошок лишал человека способности мыслить, превращая в безвольное существо, обреченное на скорую смерть.
В период оккупации Гаити Соединенными Штатами американский исследователь Уильям Сибрук узнал о существовании зомби. Во время своих исследований вуду в Порт-о-Пренсе он был приглашен на гаитянско-американскую сахарную плантацию, где он столкнулся с четырьмя людьми, считавшимися «зомби». В тексте конца 1920-х годов он описывал этот момент следующим образом:
«Предполагаемые зомби продолжали тупо работать. Они тащились, как животные, как какой-то механизм. Глаза были хуже всего… Они действительно были похожи на глаза мертвецов: не слепые, а расфокусированные, невидящие…»[6]
Те неосознанные существа, которые были представлены Сибруку, скорее всего, были рабами с американских плантаций. Их заставляли трудиться по 18 часов в сутки, а условия жизни были ужасными. Не знающий об этом Сибрук предпочел мистическое объяснение этому явлению, и его книга «Остров магии», написанная в 1929 году на основе его путешествия на Гаити, вызвала настоящий ажиотаж.
Так, в 30-х годах появляются слухи о реальных гаитянских зомби. Страх перед локальной культурой подкрепляется успешным восстанием рабов и обретением островом независимости от Франции. Западная цивилизация начинает демонизировать страну, видя в ней угрозу империализму, а вуду ассоциирует с «дикарской неполноценностью».
Яркие фольклорные образы и страх перед «дикарями» нашли свое отражение в фильме 1932 года «Белый зомби». Большей частью основанный на материалах Сибрука, «Белый зомби» вышел в период окончания гаитянской оккупации.
Сюжет закручивается вокруг молодых влюбленных, Нила и Мадлен, которые отправляются в романтическое путешествие на Гаити, намереваясь жениться. В ходе путешествия они знакомятся с месье Бомоном, владельцем гаитянской плантации, и решают остановиться у него. Бомон влюбляется в Мадлен и прикладывает усилия, чтобы она ответила на его чувства взаимностью. Однако, столкнувшись с отказом Мадлен, он обращается за помощью к практикующему вуду колдуну. Его играет непревзойденный Бела Лугоши, знакомый нам по главной роли в фильме «Дракула», вышедшем годом ранее.