Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 52)
От громадного облегчения на Эльгу накатила слабость: не отвечая, она откинулась назад, на сброшенные шкуры. В голове немного шумело от беготни и меда: они с Утой угостились из той же бочки, что выставили на двор «для чуров» в личинах.
Мистина тем временем начал стаскивать с нее черевьи и покрытые снегом вязаные чулки. Потом развязал гашник Ингваровых портов, приподнял ее и снял их тоже. Эльга с трудом открыла глаза.
– Что ты делаешь? – слабым голосом спросила она.
Ею владело острое, пронзительное чувство оторванности от обычного мира – чувство пребывания на том свете, что и составляет суть священных праздников. В эти дни никто не работает, а вместо этого все лишь едят, пьют, гуляют, ходят по родне – проводят время именно так, как это будет в посмертии.
И еще кое-чем два праздника противовесных точек года отличаются от обычных дней. Когда чуры сходят в земной мир, он переворачивается и становится дозволенным все то, что в обычные дни не дозволено никак.
– Не могу видеть на тебе Ингваровы портища. – Мистина стянул собственный кожух и отложил в сторону.
– Сегодня такой день – все шиворот-навыворот.
– Не настолько, чтобы я возжелал отрока.
Наклонившись, он стал целовать ее бедра под подолом двух Ингваровых рубах, поднимаясь все выше. Этой ночи он ждал два месяца и теперь, когда никто не мог ему помешать, не собирался тратить времени.
От тепла его губ и холодных прикосновений влажных от снега шкур Эльгу пробирала дрожь, усиливая чувство нездешности. Казалось, она летит в пропасть; она может усилием воли остановить полет, но не делает этого. Те два дня, пока Мистина был в Вышгороде, прошли как в полусне; и потом, когда он уехал, обещая, что уже скоро даст ей возможность вернуться, ей думалось, что все это она видела во сне. И сейчас не верилось, что она позволяет делать это с собой не своему мужу… чужому мужу… и даже мужу собственной сестры… И это было настолько немыслимо, что она старалась вовсе об этом не думать.
Но она не собиралась ему мешать. Эта река, от которой она так долго и упорно пятилась, все же настигла ее и смыла с берега благоразумия и чести; теперь оставалось только плыть по ней. Руки Мистины уже добрались под рубашкой до ее груди, а губы ласкали шею. Она трепетала от волнения, блаженства и желания, чтобы это продолжалось и шло дальше, дальше; гладила его шею, волосы, обмирая от счастья, что он наконец-то в ее объятиях…
Мистина приподнял ее и потянул с нее обе рубашки сразу – верхнюю и нижнюю.
– Ай! – Эльга вскрикнула, когда мокрая шкура прикоснулась к обнаженной коже. – Не здесь!
Тогда он поднял ее на руки и понес к лежанке. Обнимая его за шею, Эльга вздохнула с облегчением: ее угнетала эта куча шкур и личин. Напоминала о том, о чем она хотела забыть… Если бы пять лет назад в самый миг ее третьего, последнего призыва к судьбе из леса не вышел Мистина Свенельдич и не всадил сулицу прямо под лопатку Князю-Медведю, ей и пришлось бы принадлежать косматому чудищу на потертых шкурах[28].
В те давние дни она еще не думала о Мистине. Тогда она думала об Ингваре, которого никогда не видела, и бойкий воеводский сын был лишь средством к нему попасть – кем-то вроде серого волка, что вынесет из Навей в белый свет. И с тех пор он не раз еще исполнял эту обязанность – выносил ее из беды. Уже давно – с тех пор как поход на греков из замысла стал делом – ее не покидало чувство, будто она идет по жердочке над мерцающей в нижней черноте Огненной рекой. Было страшно и не видно берега во тьме впереди. И любовь Мистины, как ни странно, усиливала это чувство оторванности от человеческого мира: с ним Эльге казалось, будто она сама стала искрой света, парящей во тьме. Но при этом ее переполняло восхищение перед его телом, мышцами его плеч, его спины под ее руками и гладкой кожи, где на груди уже побледнел тонкий шрам, а на левом плече и на лопатке еще виднелась красная неровная черта. В его облике над ней склонялся сам дух мужской стихии, и она не могла представить более сильного и яркого его воплощения.
Только утром, когда Эльга уже встала и зажгла свечу – пора было идти следить, чтобы челядь прибрала в гриднице и начинала готовиться к новому пиру, – Мистина окликнул ее.
– Я еще не сказал – тебя ждет радостная встреча.
– С кем? – Взяв из ларца гребень, Эльга обернулась.
Служанок она вчера выслала и пока никого не звала, и расчесывать косы приходилось самой.
– С родичем. То есть зятем.
– Разве Тородд вернется? – Эльга вновь подошла и присела на край лежанки.
– У тебя есть еще один зять. Вчера Кашенец приехал – Ингвар из Чернигова прислал.
– Кашенец? – Эльга знала Вилмундова сына, одного из Ингваровых гридей. – Я не слышала.
– Ночью уже добрался. Я сам едва успел с ним перемолвиться.
– Что там случилось? – Эльга слегка встревожилась.
Духом приободрившись, умом она понимала: сейчас беды можно ждать отовсюду.
– Да случилось кое-что. – Мистина сел на лежанке, с явной неохотой вырываясь из тепла постели и вновь превращаясь в первого среди княжьих бояр. – Грозничар объявил, что дани более не даст и сам желает отныне зваться князем черниговским.
– Что ты сказал? – Эльга вытаращила глаза. – Чего он желает?
Она ослышалась? Это шутка? Но в глазах Мистины под слегка опухшими с недосыпа веками сейчас не было и намека на веселье.
– По уму, надо собирать бояр и объявлять всем, потому что это дело державное. Но раньше конца праздников мы этого делать не будем, чтобы чуров не обидеть, а нам пока есть время поразмыслить.
– Что ты сказал, чего он хочет, я не поняла!
– Все ты поняла. Грозничар перед своими боярами и нашей дружиной Ингвару объявил: у князя киевского боги отняли удачу, и потому ни отец его Чернигость, ни брат его Буеслав из греков не воротились, и с Буеславом половина черниговских отроков полегла. И оттого великая скорбь по всей земле черниговской и бабий вопль.
Эльга вздохнула; положив гребень, она расплела косы и разбирала пальцами спутанные пряди. О смерти старика Черниги и его племянника Буеслава она уже знала столько же, сколько сам Мистина. Чернигу он снаряжал и провожал на тот свет самолично, а о гибели Буеслава и его отроков, попавших в засаду, смогли поведать воеводе лишь четверо уцелевших из сотенной дружины. Там погибла сразу четверть черниговцев, но и оставшиеся за время похода поуменьшились в числе. Ингвар полагал, что, оставляя место черниговского воеводы за Грозничаром, он достаточно благодарит свояка – не считая привезенной ему доли греческой добычи. Но Грозничар, как оказалось, так не считал.
Княжеский город Чернигов получил свое название по имени Черниги – того, кто достраивал начатый его отцом, Олеговым воеводой, детинец на мысу между Десной и Стриженью. Отсюда со времен покорения Олегом северян – саварян, как они себя называли, – русская дружина собирала дань, и сюда призывались ратники Саваряни на случай далеких княжеских походов. Теперь Ингвар привез долю добычи – на живых и на умерших. Однако чем раньше ратник погиб, тем меньше ему причиталось, поэтому наследники Черниги, павшего еще в Болгарском царстве на пути к Царьграду, имели повод для недовольства.
Из всех сыновей Черниги сейчас оставался в живых лишь младший – Эрленд-Грозничар, мужчина лет двадцати семи, довольно рослый и плотный. Происходя от норманнов по отцовской ветви и саварян – по материнской, он унаследовал черты обоих племен: у него было отчетливо продолговатое скуластое лицо с высоким лбом, широким носом и узкими глазами. Щеки он брил, оставляя небольшую бородку лишь под нижней губой, куда спускались скобкой длинные усы. Два года назад он женился на родной младшей сестре Эльги и потому входил в круг ближайшей князевой родни. Это и обеспечило ему право унаследовать место своего отца так, как если бы город и саварянская дань были их собственным достоянием. Ингвар ожидал, что за это Грозничар будет ему благодарен, но тот оказался настроен сурово. Гридей и отроков разместили на постой, князю и боярам истопили баню. Молодая воеводша, поцеловав зятя, управляла челядью, накрывавшей в гриднице столы. На Огняну-Марию в красивом куньем кожухе Володея взглянула с любопытством: от ходивших в поход черниговцев тут уже знали повесть о второй женитьбе князя. Но подойти поздороваться к сопернице родной сестры не решилась, хотя болгарыня приветливо ей улыбалась и даже манила рукой.
– Подойди – она не укусит, – с насмешкой позвал свояченицу Ингвар.
Ему досаждало, что как в Киеве, так и везде, где он проезжал, на его молодую красивую жену смотрели с опасливым любопытством.
– Не боюсь, что укусит, а не хочу, чтобы сестра на меня гневалась, коли прослышит, что я с твоей болгарыней целовалась, – без смущения ответила Володея.
Грозничар принял от Ингвара дар – болгарский кафтан желтого шелка с синей отделкой, на куньем меху, и сразу набросил на плечи. Он исполнил все обычаи хозяина дома, но первую же чашу поднял не за князя, а за покойного Чернигу.
– Загубил моего отца Боян, Симеонов сын! – с мрачным видом говорил он. – А ты с их родом теперь в родстве! – Он кивнул на Огняну-Марию, сидевшую возле мужа. – Родичей жизни лишать не годится, боги проклянут! Я желаю за отца выкуп от них получить, иначе не будет между нами мира!