Елизавета Дворецкая – Ворон Хольмгарда (страница 35)
– Эту рубашку выкрала одна девчонка, служанка Кастан. Кто бы на нее подумал, она свободно шныряла в гостевом доме среди дружины. Старуха приказала ей. И на эту рубашку они навели чары, чтобы лишить его воли и подчинить воле Кастан. А когда Илетай уходила из дома, она приказала девчонке весной, как вскроются реки, тайком достать рубашку из того угла, где старуха ее зарыла, развязать рукава и бросить в текучую воду. Это уничтожило чары. Илетай не знала, сделала ли девчонка это, но наверное, да, она сама неплохо относилась к вам и помогла Илетай бежать.
– Это тебе рассказала Илетай?
– Конечно. Да в Хольмгарде все эту сагу знают.
Арнэйд помолчала, осмысливая услышанное. Кто бы подумал, что разгадка этого нехорошего дела придет к ней с чужой женщиной, приехавшей аж из Свеаланда!
– Да, наверное, она так сделала, – пробормотала Арнэйд. – Это Алдыви, дочь Хравна-кузнеца. Велерад потом рассказывал, что она помогала им. Весной Арни повеселел, уже не был таким скучным. Как раз когда вскрылись реки. Значит, потому что чары в это время разрушились. А мы думали, его так развеселил близкий поход. Они же ушли в Хольмгард почти сразу, как сошел лед и стало можно плыть. И он ведь там видел Илетай… Но она ему ни слова обо всем этом не сказала.
– Конечно, не сказала. Как же она могла в глаза человеку рассказать, что помогала его испортить? Да еще и в благодарность за то, что он ее полюбил! И мать ее тогда была жива, и если бы появились свидетели, то можно было с нее спросить ответа за злые чары… – Снефрид помолчала и добавила. – Это еще не все.
– Что еще? – Облившись холодом от испуга, теперь Арнэйд схватила Снефрид за руку.
– Эти чары предназначались вовсе не Арнору.
– А кому?
– Свенельду, конечно. Это его старуха считала самым опасным своим врагом. Его она хотела подчинить. Но Илетай приказала той девчонке, Аль…
– Алдыви. Или Альвинн, ее так зовет отец.
– Так легче запомнить. Илетай приказала ей взять рубашку не Свенельда, а кого-нибудь другого. Чтобы сбить чары со следа, понимаешь? Старуха делала наговор на имя Свенельда, не зная, что держит рубашку другого человека. Может быть, рубашка Арнора попалась ей случайно, могла быть и другая. Из-за этого чары вышли ослабленными. А у Свенельда была хорошая защита. С ним ничего и не случилось, кроме дурных снов. Он даже не знал, что его пытались заворожить, пока Илетай не рассказала, уже в Хольмгарде. И уже после того, как ее мать умерла. Так что старуха не желала зла твоему брату…
Снефрид сказала это, пытаясь успокоить Арнэйд, но чувства той к покойнице ничуть не потеплели. Пытаться испортить Свенельда – тоже не заслуга!
– Когда я подумала… что мой брат, может быть, всю жизнь не женится из-за этой старой крысы… мне захотелось научиться поднимать мертвых, чтобы вызвать ее из могилы и убить своими руками. Или хотя бы закопать к ней в могилу дохлого пса, чтобы на том свете он везде за нею таскался и она всем там опротивела. Чтобы боги и родичи гнали ее палками от порога и рады ей были бы одни только ёлсы, такие же мерзкие, как она сама! Я бы разрыла ее могилу, выкинула прах и разбросала по полю, чтобы она лишилась рук, ног, головы и одежды!
– Понимаю. – Снефрид сжала ее руки. – Если бы у меня был такой молодой красивый брат и его хотели сделать негодным как мужчина… за это мало один раз поднять и убить заново. Нужно не меньше трех раз!
Арнэйд невольно фыркнула, представив эту ужасную месть.
– Пойдем, разбудим удыр.
– Кто это?
– Удыр – по-мерянски значит «девушки». Пока мы тут болтаем, они дрыхнут, а в гостевом доме сорок человек уже скоро запросят еды. Едьбы… – добавил Арнэйд по-славянски, вспомнив свои разговоры с Самуилом.
Разбудив служанок, они все направились в хлев к коровам и козам. За работой Снефрид порой спрашивала у Арнэйд, как то или иное будет по-мерянски.
– Коза – кесе, – охотно поясняла Арнэйд. – Корова – ушкал. Овца – шарык. Молоко – шер…
При этом ей вспомнилось, как она той зимой, о которой они говорили, наткнулась на Свенельда в сенях гостевого дома, и в руках у нее была корзина яиц, и что за этим последовало. «Здесь мытный сбор за проход с товаром…» И оттого, что Свенельд опять здесь, совсем рядом, и уже сегодня она опять его увидит, Арнэйд стало так весело, что она чуть не засмеялась.
Козье молоко они со Снефрид принесли в кудо и повесили в котлах над огнем, чтобы сделать сыр.
– И что же – он так любил Илетай, что уже четыре года ни на кого больше не хочет смотреть? – снова заговорила Снефрид, возвращась к прежнему разговору, как это часто делают женщины, способные обсуждать несколько разных вещей одновременно, не путаясь.
– Ма шанам, он любил Илетай… раз уж захотел на ней жениться, – с колебанием ответила Арнэйд. – Мы не говорили об этом. Арни – сдержанный человек, не тот, кто свое сердце выворачивает перед кем угодно, даже перед родичами. Но не думаю, что он до сих пор ее помнит. Они ушли в поход на Хазарское море, там, конечно, им было не до этого. А когда через три лета вернулись… они стали другими, понимаешь?
Деревянной ложкой на длинной ручке – Арнор ее и вырезал, не слишком красивую, но удобную и надежную, – Арнэйд всыпала в молоко соль из туеска и стала мешать, глядя, как в котле крутится белый водоворот.
– Как будто забыли в Нифльхель часть своей души. Он рассказывал… что они гребли сквозь туман и думали, что уже умерли… И с тех пор они стали другими… Талвий! – окликнула Арнэйд свою ныне любимую служанку и велела на мерянском:
– Отгреби немного огонь, видишь, у нас греется слишком быстро.
– Люди всегда возвращаются из похода не теми, какими уходили, – сказала Снефрид, пока Талвий орудовала длинным суком, разгребая головни. – Я это видела много раз. А какие-нибудь травы добавляете?
– Чеснок и иногда душицу. И потом… Отец хочет, чтобы они женились, но они никого не могут выбрать. Всех наших девушек они знают с детства, но Арни, по-моему, никто особенно не нравится. Я бы знала, наверное… Мне жаль, потому что боюсь… ну, что они все еще думают о походах. Не хочу, чтобы они всю жизнь провели в походах и не оставили детей. Я даже было волновалась… Возьми уксус, он вон в том кувшине с узким горлом, на полке.
– Вот этот? – Снефрид вернулась к очагу с кувшином в руках. – Из чего вы делаете?
– Из пивного сусла или из меда.
– И о чем ты волновалась?
– Что та порча Кастан… сказалась на нем надолго.
– Едва ли она еще действует! – Снефрид многозначительно раскрыла глаза и покачала головой. – Он не похож на человека, который не женится, потому что из-за порчи стал равнодушен к женщинам. Но если тебя это беспокоит…
– Еще немного беспокоит, – вздохнула Арнэйд.
– Я могла бы это проверить, – деловито произнесла Снефрид.
– Этим твоим… искусством вытягивать нить?
– Есть куда более простой способ.
Арнэйд было хотела спросить «какой?», но тут же сообразила и фыркнула, надеясь, что не слишком покраснела. Да уж, она сама это проверить никак не может! Ее немного смущала легкость, с какой Снефрид говорила об этих вещах, но та ведь замужняя женщина, да еще и вдова.
– Я пошутила? – Снефрид произнесла это как вопрос, дескать, можем считать это шуткой, если хочешь.
Арнэйд не знала, что ответить. Ей вспомнились широко открытые, радостно блестящие глаза Арнора, его вчерашняя улыбка. Очень давно он не был так оживлен, как вчера вечером, говоря со Снефрид.
– Я больше всего на свете хочу, чтобы он был счастлив! – вырвалось у Арнэйд. От силы этого желания у нее заблестели слезы на глазах. – Он самый лучший брат… и самый лучший человек в Бьюрланде. Он всегда и во всем был за меня. С тех пор как наша мать умерла, у меня нет и не было лучшего друга. Он добрый человек, хотя это просто так по нему не видно… – Арнэйд осеклась, сообразив, что расхваливает своего брата перед почти незнакомой женщиной, словно уговаривает его полюбить. – И ты правда находишь его красивым?
– Как и ты! – Снефрид улыбнулась, прищурив глаза. – Сперва мне показалось странным, что он носит колечко в ухе, но теперь я вижу, что у вас так принято, – она кивнула на Арнэйд, носившую по серебряному колечку с бусинкой в каждом ухе.
– У нас все так носят, все, кто здесь родился. У мери такой обычай. Бывает по две серьги, и по три. У Тойсара, говорят, все четыре. Арни же мой брат. Я люблю его и любила бы, даже будь он некрасив.
– Но тот, кого любишь, всегда кажется красивым, правда?
Арнэйд подумала с беспокойством, не намекает ли Снефрид на Свенельда – могла заметить что-то между ними, с ее-то проницательностью. Но это она совсем не хотела обсуждать и вернулась к прежнему разговору:
– В ту зиму Илетай просто не знала, какой он, он тогда был еще слишком молод, и она его видела всего несколько раз…
Велерада Илетай видела
– Сейчас закипит! – окликнула ее Снефрид, не сводившая глаз с молока. – Я тебя заболтала.
– Наливай, а я буду мешать.
Они влили немного уксуса в котел, потом, когда стала отделяться сыворотка, сняли его с огня и перелили в ведро, положив в плетенное из прутьев сырное решето несколько слоев ряднины. Потом сели, ожидая, пока сыворотка стечет.
– Что у вас делают из сыворотки?