Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 92)
Боримир медленно прошелся вдоль рядка женщин перед Годиновой избой.
– Вот она! – вдруг крикнул кто-то из рарогов.
Остальные бросились на голос, князь быстро повернул голову. Смеяна вздрогнула, вскинула глаза, ожидая встретить десятки взглядов, устремленных на нее. Пропала!
Однако ничего подобного. Бородатый рарог показывал на одну из сестер, стоявшую на другом краю рядка. Смеяна уже знала, что ее зовут Мирёна и она слывет первой красавицей не только Листопадников, но, как ей с гордостью успели сообщить, и всей округи. Мирёна была выше ростом, чем Смеяна, статная, румяная, с мягкими и правильными чертами лица. Такая же рыжая, желтоглазая и с такими же веснушками.
Боримир сделал несколько торопливых шагов в ту сторону, кто-то поднес поближе второй факел. Затаив дыхание, Листопадники ждали, мать девушки шепотом запричитала, словно чужие люди уже отняли у нее дитя. А Боримир медлил, не в силах собраться с мыслями и вспомнить.
– А может, вот эта? – Рослый воевода показал на другую девушку, стоявшую рядом.
И здесь была такая же рыжая коса, такие же желтые глаза, вздернутый нос с веснушками. Только она была менее красива, и взгляд Боримира вернулся к Мирёне.
– Да и тут одна есть! – Кто-то из рарогов кивнул на Игрёну.
– И не одна! – подхватил другой, бегло глянув на Смеяну.
Она не поднимала глаз, боясь выдать себя взглядом.
– Да что они, все тут одинаковые? – с пробудившимся раздражением воскликнул Боримир.
Он был в растерянности: он искал одну девушку, а нашел сразу пять или шесть, и каждая из них по виду годилась стать Солнечной Княгиней и Золотой Рысью. Он оглядывался вокруг и везде встречал взгляд желтоватых глаз под угрюмо насупленными рыжими бровями, везде в свете факелов поблескивали рыжие волосы и бороды мужчин, везде пестрели веснушки на носах и щеках женщин. В племени голубоглазых и светлорусых рарогов рыжие были большой редкостью, а здесь, выходит, наоборот? И ценность их в глазах рарогов упала: золота не должно быть слишком много, иначе оно не кажется таким уж драгоценным.
– Я дал тебе клятву, княже, – подал голос дед Година. – Здесь только наша кровь. У нас нет чужих.
– Все наши. Сколько есть! – враждебно буркнула бабка Благина, готовая защищать против целого войска всех внучек и Смеяну в особенности. – Нам чужих не надо, и ты, князь светлый, шел бы к своим! Обещался ведь!
Боримиру было нечего возразить – он обещал не трогать рода Листопадников, а других здесь не оказалось. Хлопнув плетью по ноге, он резко повернулся и пошел к своему коню. Может, ему и хотелось бы взять с собой ту, которую заметили первой, – уж очень она была хороша. Но боги не простят подмены – священный сокол выбрал не ее. А где он, священный сокол? Был бы он сейчас здесь! Он снова указал бы угодную богам. А главное, тогда Боримир мог бы спокойно вернуться домой и не бояться, что племя рарогов отвергнет его как неудачливого и недостойного править.
Стук копыт рарожских коней затих в глубине темного леса, Листопадники закрыли на ночь ворота и разошлись по избам. Девушки шептались, женщины причитали вполголоса, заново переживая прошедшие страхи, бабка Благина обнимала Смеяну, спасенную и как бы вернувшуюся еще раз.
– Боги, чуры уберегли! – повторяла Благина. – Не допустили, чтобы упырь рарожский тебя признал! Стало быть, все верно – наша ты и жить тебе с нами!
Смеяна обнимала ее в ответ, всем сердцем веря, что так и есть. Боги уберегли ее от чужих людей, от чужой земли, спрятали среди родных, чтобы она жила там, где ей место. Каким же блаженством было ощущать себя в надежном кругу родичей, среди дедов, бабок, теток и дядек, братьев и сестер, спаянных общей кровью в неразрывную цепь, ощущать себя равным звеном в этой цепи, которой не страшно ничего: ни жизнь среди трудов и опасности, ни даже смерть. Цепь рода не прерывается на грани погребального костра – она тянется по пути предков и в иной мир, откуда предки помогают потомкам.
Огнище постепенно успокоилось. Тем временем совсем стемнело, Листопадники готовились ко сну. Смеяну уложили на полатях рядом с Игрёной, которая шепотом продолжала расспрашивать ее о прежних встречах с рарожским князем. Но Смеяна отвечала едва внятно: после этого бесконечного дня ей слишком хотелось спать.
В тишине засыпающего огнища пугающе ясным показался шум за тыном, потом громкий, уверенный стук в ворота. Мигом все подняли головы.
– Никак вернулись! – охнула какая-то из женщин. – Ох, Мати Макоше, Брегана Охранительница…
– Кто там? – резко крикнул с крыльца дед Година, больше сердясь на навязчивых гостей, чем страшась их.
– Князь Держимир! – ответил ему громкий, многим знакомый голос.
Поспешно одеваясь на ходу, Листопадники сыпались со всех крылечек. Свой князь – не чужой: Година и Благина кланялись, призывали на него благословение богов, звали в дом.
– Да ты взойди, княже, сделай милость, мы угостим тебя и людей твоих. Может, тебе баню истопить? Прости, мы уж почивать улеглись, пора поздняя! – наперебой приговаривали они.
– Ах, мне одному покоя нет! – в сердцах воскликнул Держимир. – Послушай, старче! – чуть ли не коршуном накинулся он на Годину. – Не приходила ли к вам сегодня девица? Такая, ростом небольшая, рыжая, по-речевински говорит? Рыжая, нос кверху глядит, веснушки… Ну на вас даже походит? Не приходила?
Година, Благина да и все, кто слышал его в этот миг, замерли на месте от изумления. Только что к ним с тем же самым приходил князь рарогов. Что же это за девица такая, что все говорлинские князья жить без нее не могут? А с Держимиром творилось что-то странное: он был совсем не похож на того сдержанного, немногословного, угрюмого князя, которого Година привык видеть во время полюдья на приеме дани или судебных разбирательствах. Он словно переродился: его глаза блестели, в лице отражалось горячее, лихорадочное беспокойство, в голосе мешались надежда и отчаяние.
– Понимаешь, потерял я ее! – горячо говорил он Године. – Сколько месяцев берег, а сегодня потерял! Говорили, рароги на обоз наскочили! Обоз весь цел, сокол их проклятый – цел, все цело, как у Макоши в рукаве, а ее нет! А мне не надо больше ничего! Если ее рароги забрали…
Не договорив, Держимир с размаху ткнулся головой в стену избы, возле которой стоял, и глухо простонал. Година не мог опомниться от изумления: муки отвергнутой страсти и то не всякого приводят в такое состояние. А это ведь князь!
– Ищу, ищу! – глухо, с мучительной тоской проговорил он, не поворачиваясь. – По всем лесам, по всем огнищам… И нет ее…
– Поди-ка, княже, в избу! – с властной заботой, как старший младшему, сказал ему Година. – Притомился ты.
Старик понимал, что горячее желание князя найти пропажу так же верно, как и то, что пропажа его – Смеяна. Он не мог решить, что теперь делать. Видеть своего князя, надежду и опору всего племени, в такой тоске было нелегко, но и отдать Смеяну, если она не хочет к нему вернуться, – невозможно.
Держимир повиновался и вслед за стариком побрел в избу. С тех пор как он узнал о нападении рарогов на обоз и об исчезновении Смеяны, для него не существовало больше ничего. Он забыл о речевинах с Велемогом, который выбрался из битвы, как говорили, живым и скрылся с остатками дружины где-то в лесах, забыл о пленнике Светловое, разочаровав этим Баяна, который очень гордился своей добычей, забыл и о Дароване, так и не узнав, покинула она святилище или осталась там. Во всем мире для него существовали только Смеяна и необходимость ее найти. Она, его добрая судьба, исчезла в тот самый миг, когда обещания ее сбылись: он одержал победу, прогнал войско Велемога, сохранил в неприкосновенности Макошино святилище и мог с уверенностью думать, что переломил судьбу. И вот она исчезла! Радость победы, гордость – все было забыто. Разослав людей в разные стороны, Держимир и сам бросился на поиски. С ним было не больше десятка отроков, но ему и в голову не приходило подумать о какой-то опасности – все его мысли заполонила Смеяна.
Начав поиски, почти сразу отроки наткнулись в лесу на растерзанное тело Звенилы. При виде его Держимир содрогнулся. Он не ощущал ни жалости, ни боли – только тревогу о Смеяне. Ему рассказали, что Звенила погналась за Смеяной, оковав чарами других преследователей. И вот она мертва, и страшно представить себе ту силу, которая сделала из нее
Войдя в избу, он сел к столу, куда указал ему Година, оперся локтями и уронил на них голову.
– Может, приляжешь? – предложил старик, бровями и знаками призывавший женщин поскорее собирать угощение.
Держимир мотнул головой.
– Ну сейчас… – неопределенно пообещал Година и взглядом указал всем домочадцам на дверь.
– Подите, подите! – шептал он сыновьям и внукам. – У Вихри посидите, ничего. Князю отдохнуть надо.