Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 90)

Женщина оторвалась от ворот и шагнула ей навстречу, как слепая, протянула руки. В глазах Смеяны вдруг стало горячо – она сама не поняла, что это слезы. Раньше она не умела плакать. И едва лишь бабушка увидела слезы в ее глазах, как с нее словно спало оцепенение: она поверила, что ее дочь, много лет назад изгнанная ведуньей и пропавшая, вернулась к ним – вернулась такой же молодой, какой осталась в их памяти, такой, какой они любили ее когда-то.

С глухим всхлипом она бросилась вперед и обняла Смеяну. И словно многолетний лед сломался, выпустив на волю реку: Смеяна обхватила ее руками и зарыдала от потрясения и счастья. Наконец-то она была дома. Среди своих.

После полудня в святилище стали появляться первые раненые – только те, что могли прийти своими ногами. Подобрать оставшихся на поле пока не было возможности. Там царила неразбериха, остатки разбитой речевинской рати отступали, дрёмичи частью преследовали их, частью разбирали добычу. Перед воротами святилища речевины и дрёмичи сидели в ожидании помощи плечом к плечу и только с недовольством косились друг на друга. Больше им нечего было делить, а Великая Мать не допускает раздоров в своем обиталище. Божара отрядила кое-кого из женщин на место битвы, чтобы помочь хотя бы тем, кто может без их помощи не дожить до вечера. В святилище стоял шум, говор, туда-сюда метались женщины, кто с ковшом воды, кто с полотном, кто с лубком для сломанной руки. Княжна Дарована работала наравне со всеми: за двадцать один год своей жизни она достаточно много времени провела в разных святилищах Великой Матери, чтобы привыкнуть к ранам и хворям и научиться помогать.

– Душа моя! – Кто-то тронул ее за плечо. Обернувшись на знакомый голос, княжна увидела десятского Рьяна. – Пойдем-ка.

– Куда? – нервно спросила она, вытирая мокрые руки обрывком полотна.

– Домой поедем! – решительно сказал Рьян. Его лицо с длинными висячими усами выглядело суровым, и Дарована видела, что десятский исполнен решимости. – Держимир-то речевинов разбил, вот-вот здесь будет. Нечего нам тут его ожидать. Поедем-ка прочь. Дома-то оно надежнее.

– Поедем, голубушка, будет тебе, навоевалась! – причитала рядом Любица, уже собравшая и сундук, и узлы. – О батюшке-то подумай! Ведь прознает он, что тут такое побоище приключилось, беспременно прознает! Да ни спать ему, ни есть, белого света не видать! Где ты, у кого ты – ведь…

– Ведь сам примется полки собирать! – сурово закончил Рьян. – Пойдем-ка, свет мой, кобыла твоя уже под седлом.

Дарована молчала, и для Рьяна и Любицы это был скорее благоприятный знак. Княжна не спорила и не настаивала, как прежде, что хочет остаться в святилище. Вертя в руках мокрую окровавленную тряпку, Дарована вздохнула, оглянулась ко входу в храм. Пережив в последние дни столько волнений, она чувствовала себя слишком усталой. Не выйдет у нее того, о чем она мечтала, никогда ей не сравняться с Божарой и даже с простыми служительницами Макоши. Сейчас они все оживленны и деятельны – а она как соломенная кукла, с вялыми руками и пустой головой. Никогда ей не обрести равновесия духа, которое придает таких сил. Мысли ее метались от Огнеяра к Держимиру, к Светловою – она даже не знала, жив ли остался ее злополучный жених. И не узнала она своей судьбы, да теперь, видно, и не узнает. Держимир искал, и Светловой искал – добрую ли, злую, а теперь они свое нашли. Видно, не в чаше судьбу надо искать, а только в жизни.

– Хорошо, – не столько сказала, сколько вздохнула Дарована и скомкала тряпку в руках. – Только с Божарой попрощаюсь.

Рьянова дружина и оседланная лошадь для Дарованы ждали их у подножия холма. Вскоре уже смолятичи ехали прочь; Дарована не оглядылась, но ей мерещилось, будто чей-то зоркий взгляд провожает ее из святилища. Рьян подгонял коня, торопил отряд, спеша до ночи уехать как можно дальше от места битвы. Лесными тропами они двигались в сторону Истира, вдоль берега которого пролегает большая дорога через все говорлинские племена. Не меньше половины месяца придется ехать, прежде чем на другом берегу начнутся земли смолятичей. Конечно, лучше было бы переправиться и ехать по землям речевинов, что гораздо безопаснее, но решиться на переправу сразу после ледохода Рьян не мог. Оставалось надеяться, что Великая Мать, надежно хранившая свою питомицу по пути сюда, не забудет о ней и на обратном пути.

Уже в сумерках на дорогу навстречу смолятичам вдруг выехало несколько всадников.

– Кто такие? – спросил настороженный голос.

Смолятичи, схватившиеся было за оружие, слегка перевели дух: выговор был речевинский.

– А вы-то кто? – сурово ответил Рьян. – Мы – смолятического племени, князя Скородума люди.

– Тогда уж не с вами ли княжна Дарована? – спросил из тени ветвей знакомый голос.

– Кремень? – Рьян тоже узнал знакомца и нагнулся с коня, вглядываясь. – Ты ли?

– Рьян! – обрадовался Кремень. – Ну слава Сварогу! Все без обману! Коли ты, стало быть, и княжна с тобой!

– А ты почем знаешь? – по привычке насторожился Рьян.

– Да потому что я тебя знаю: ты бы без нее не уехал! Ну где она там? Я поклонюсь да к князю позову. Вам ведь тоже ночевать где-то надо. Тут ночью ехать – прямо к лешему на двор.

– А с тобой и князь?

Эта весть удивила Рьяна: он свыкся с мыслью, что войско речевинов разбито, и как-то упустил из мыслей Велемога.

– Князь, да, – ответил Кремень, и голос его вдруг изменился, будто налился свинцом. – А вот княжич мой…

– Что? – охнул Рьян.

Но Кремень лишь опустил голову, махнул в воздухе плетью и отвернулся. Пряча лицо, он молча сделал знак смолятичам следовать за ним.

Велемог расположился в самой большой избе маленького дрёмического огнища. Хозяева забились в углы, а во всех избах, в хлеву и даже в бане вповалку разместились остатки речевинского войска. Здесь были отроки Велемога и Светловоя, были ратники славенского ополчения. Надеясь, что за следующие несколько дней их нагонит еще сколько-нибудь из отставших, сейчас князь Велемог располагал от силы шестью десятками человек. Не много, если помнить, что он привел сюда без малого три тысячи!

Узнать его было трудно: за этот день Велемог постарел лет на десять. На его лице явственно проступили морщины, под глазами набрякли мешки, лицо побледнело от потери крови: он был несколько раз ранен, в ногу и в бок, так что мог усидеть на коне, только собрав всю силу воли и гордость. Появлению смолятичей он обрадовался, но и радость вызвала лишь мгновенный проблеск в его глазах.

– Вот уж кого я не ждал видеть! – приговаривал он, не слушая приветствий и глядя на Даровану так, словно не узнает ее. – Не ждал! Где думал найти – не нашел, что думал сберечь – потерял…

У него вдруг перехватило горло, он поперхнулся, сморщился, как от острой боли, опустил голову и на несколько мгновений замер, словно заснул. Дарована бросала тревожные и вопросительные взгляды на мужчин вокруг, надеясь, что хоть кто-нибудь ей объяснит, что случилось. Она уже догадывалась, что это связано со Светловоем. Что это? Он ранен, он в плену? Или убит?

Дарована не была привязана к своему несостоявшемуся жениху, она даже не знала его толком, но это вовсе не означало, что его жизнь и смерть были ей безразличны. За последний год она свыклась с мыслями о нем и теперь ощутила потерю так остро, как если бы из ее жизни вырвали важную, необходимую часть. Да и кто не пожалел бы о молодом, красивом, добросердечном парне, единственном наследнике княжеского рода?

– И не знаю толком, что с сыном моим, даже тела подобрать не смогли… – бормотал князь Велемог, закрыв лицо ладонями, так что Дарована едва смогла разобрать слова. – Люди видели, говорят: убит… Держимиров брат, говорят…

У Дарованы не находилось ни единого слова утешения: слишком хорошо она понимала, что утешить князя в потере единственного сына невозможно. Наконец он поднял голову, и лицо его казалось мертвым, взгляд тускло мерцал из-под полуопущенных век. У Велемога хватило самообладания подавлять приступы горя, но невозможно было раздуть в угасшей душе хоть искру жизни.

– Так вы домой едете? – расспрашивал он, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, чего никто и не искал. – По этому берегу думаете? А если на тот? Ведь у нас там надежнее. А тут догонит ведь…

– Да. Да. Можно и так, – односложно отвечал Рьян, хмурясь и с ужасом думая, что еще немного, и он сам мог бы потерять княжну, как Велемог потерял сына.

– Поедемте с нами, – предложил наконец Велемог. – Так надежнее. Что вам одним? У вас – пять десятков, у меня сейчас шесть, потом еще, даст Сварог, соберутся. Не от Держимира, так от прохожего лиходея вернее.

Рьян призадумался. Неизвестно, лучше или хуже им будет, если дрёмичи все же нагонят их и застанут вместе с речевинами.

– Хорошо, мы поедем с вами, – решила Дарована. – Благо тебе буди, княже.

Ей было больно видеть Велемога в таком неисцелимом горе и не хотелось отказывать ему в чем-то. Тем более что он был прав: их положение на этом берегу оставалось ненадежным, а если всем вместе перебраться на другой и дальше ехать по земле речевинов, то путь до самого дома будет полностью безопасен.

Велемог поднял на нее глаза и задержал взгляд, точно ее голос пробудил его из забытья и он впервые ее увидел. Лоб его немного разгладился, уголок рта дернулся. Конечно, утолить его печали ее присутствие не могло, но при виде этой девушки беспросветный мрак в его душе чуть-чуть расступился, словно Дарована осветила его светом своих рыжевато-золотистых кос, золотых глаз, белой кожей и нежным румянцем. Она принесла ощущение, что не все еще пропало, что Велемог не вовсе забыт удачей. Войско и Светловой были потерями, но Дарована была приобретением. И еще каким! Ведь князь Велемог пошел в этот поход как бы ради нее. Причина похода, наполовину ложная, обернулась единственной правдой. Он повел речевинов, чтобы освободить Даровану, и вот она среди них.