Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 88)

Оборотень! Это и была та причина, по которой она не желала иметь с ним ничего общего. Несколько мгновений Огнеяр смотрел на нее, и Дарована отвела глаза, подавленная мерцанием красной искры на дне его темных глаз. Но ее бледное замкнутое лицо полно было решимости; Огнеяр знал свою названую сестру и не мог отказать ей в твердости и присутствии духа. При всей внешней нежности и мягкости обращения Дарована глиногорская была достойна своего княжеского рода.

Несколько мгновений оба они молчали, и Дарована изнывала от нетерпения избавиться от него. Потом Огнеяр сделал шаг назад.

– Ну как знаешь! – только и сказал он, не имея желания уговаривать ее.

Дарована не ответила и не подняла глаз. Любое слово только затянуло бы эту мучительную для нее беседу. Она не хотела даже попрощаться. Огнеяр пошел прочь. У самых ворот святилища он частично подавил раздражение, вспомнил о Скородуме и обернулся. Дарована стояла на пороге храма и провожала его глазами, готовая скрыться внутри, едва лишь он уйдет.

– А если что… зови, – сказал Огнеяр и шагнул за ворота. Он мог на нее обижаться, но не смог бы бросить без помощи.

Дарована не ответила. Оборотень ушел, и ей стало легче дышать.

Словно кулак, конные полки Держимира сжимали пеший строй речевинов с боков, а дрёмическая стена уже колола их копьями и рубила мечами спереди. Еще несколько нажимов – и железное кольцо сомкнется. Тогда у речевинов не останется никаких надежд на спасение, если никто снаружи не попытается разорвать это кольцо. Справившись наконец с обезумевшим конем и оглядевшись, Светловой видел это так же ясно, как если бы все происходило у него на ладони. Все войско обречено на гибель. Последняя надежда – собрать конницу. Он не мог видеть, что делается на другом крыле с дружиной рарогов, но своих отроков надеялся собрать. Тут и там валялись кони с разорванным горлом, под одним из них отчаянно бранился Миломир, которому конская туша придавила ногу, и он не мог выбраться, но большинство умчалось дальше по равнине, в этой стороне далеко открытой.

Спешившись, Светловой кое-как помог Миломиру отвалить мертвого коня и освободить ногу, но встать тот все равно не мог: то ли сильный ушиб, то ли вывих сделал его беспомощным.

– Ладно я! – кривясь от боли, бессвязно выкрикивал Миломир. – Давай, княжич, других собирай! Раздавят наших, как тухлое яйцо! Собирай, может, еще вызволите хоть кого! Давай же!

Со злыми слезами на глазах он со всей силой ударил Светловоя в грудь кулаком. Сила удара, отчаяние в голосе отрока пробудили Светловоя от растерянности. Не зная, что еще можно сделать для Миломира, он только махнул рукой и пошел к своему коню.

Впереди скакало несколько знакомых фигур.

– Эй! Речевины! Молот и Чаша! – закричал Светловой. – Стойте!

Услышав его голос, кое-кто из отроков обернулся.

– Волков больше нет! – кричал Светловой. – Возвращайтесь! Поможем нашим!

Несколько человек подскакали к нему.

– Вон туда наших понесло! – Взорец, непривычно бледный, с вытаращенными и возбужденно блестящими глазами, махнул рукой куда-то в сторону. В ладони у него был зажат обломок копейного древка, но он, похоже, его не замечал и не мог разжать судорожно стиснутые пальцы. – Там волчара огромный гонит! Вот это, я скажу, оборотни! Не чета тем, под личинами! Я своими глазами видел: отрок на меня мчался, а вдруг как завоет что-то! А как завыло, так он кубарем наземь, пал человеком, а встал волком! Да на меня! Конь у меня на дыбы, а он…

– Жив – и ладно! – перебил его Светловой. – Потом погордишься! Пошли наших искать. Да скорее! – с внезапно прорвавшимся раздражением закричал он, досадуя не столько на Взорца, сколько на самого себя. – Наших там всех перебьют, пока мы тут валандаемся! И батюшку моего! Я его с тех пор и не видел!

– Вон вроде наши! – Один из отроков показал дальше по равнине, в сторону холма.

Светловой знал, что на дальнем склоне этого холма стоит святилище Макоши, где хранится Чаша Судеб. Но сейчас он не думал об этом. Махнув рукой отрокам, он судорожно сжал поводья и послал коня вперед.

– Эй, стой! – срывая голос, кричал он, видя впереди фигуры всадников в речевинских доспехах. – Стой! Назад!

Сорвав с головы шлем, он размахивал им в воздухе, не замечая тяжести; от напряжения его руки и ноги одеревенели, он почти не чувствовал своего тела, и ему казалось, что его несет какая-то посторонняя сила.

– Э, смотри! – вдруг охнул рядом с ним Взорец.

Светловой не сразу обернулся, но крик подхватили другие голоса.

– Сыскался! Сыскался мне супротивничек! – кричал где-то рядом голос с дрёмическим выговором.

В нем слышалось задорное, издевательское ликование; так мог бы леший дразнить путника, заманенного в дремучую чащобу и замороченного бесповоротно.

Обернувшись назад, Светловой их увидел: со стороны поля битвы их настигал десяток всадников, в которых нетрудно было узнать дрёмичей. Впереди всех скакал тот самый, черноволосый, вышедший из могилы. Без шлема, с открытым лицом, в черненой кольчуге и с красным плащом за плечами, он мчался прямо на Светловоя, как смертоносный дух, и неуместное выражение радости, блестящие темные глаза делали его лицо нечеловечески жутким.

Светловой деревянной рукой сжал рукоять меча. По сторонам раздался звон: несколько его отроков уже встретили дрёмичей. А черноволосый летел прямо на него. Одним уверенным ударом он отбил меч Светловоя, заскочил сбоку, и, прежде чем Светловой успел повернуться, черноволосый перепрыгнул к нему за спину, обхватил сзади и сбросил с коня на землю, сел на спину и завернул руки назад. Светловой уткнулся лбом в холодную мокрую землю, истоптанную конскими копытами, и, не чувствуя боли, думал только об одном: теперь собрать конницу будет некому.

– Попался, милый! – умильно бормотал над ним черноволосый дрёмич, проворно скручивая руки ремнем. – Не уйдешь! Я ведь еще в тот раз знал: не уйдешь! Мой ты будешь, белый голубок!

В голосе его была такая радость, словно он собирался немедленно съесть своего пленника. В самом деле, он был похож на черного ворона, в когти которому попался белый голубь.

Битва, дружины, князья, даже растерзанное тело Звенилы – все забылось. Смеяна сидела на поваленном дереве рядом с Князем Рысей и не сводила с него глаз. Ей казалось, что она спит, утомленная поисками своей судьбы, и ей снится счастливый сон. Нет, такого ей даже и присниться не могло!

– Так и вышло, что твоей матери пришлось уйти из рода, – рассказывал ей Князь Рысей. Он говорил медленно, как будто человеческая речь была ему непривычной, но Смеяна ловила каждое слово. – Ведунья все равно не дала бы ей жить спокойно. Это сейчас ей все семьдесят, она так стара, что совсем беспомощна и ей давно требуется замена. А тогда она была в силе – ей нетрудно было бы погубить и тебя. Хотя тогда еще никто не знал, что ты будешь. Даже я не знал. Не мог такого подумать. Я отдал ей мой клык, чтобы всегда знать, где она и что с ней. Она умерла, и я узнал об этом. Почти двадцать лет… А потом я вдруг узнал, что она жива. Мой отданный клык дал мне знать. Я думал, что мне мерещится… Я не знал, что подумать. У Князей Леса не бывает видений. Я не знал, кто из богов так шутит надо мною. Кто из врагов морочит меня. А потом я увидел тебя. Священный Истир показал мне твое лицо и ее ожерелье с моим клыком у тебя на груди. Я не мог поверить. Это было ее лицо, почти ее, снова молодое, как тогда, когда я встретил ее. И я понял, что это ее дочь, ее и моя. Я искал тебя. Искал по всему лесу, но лес так велик! А ты с тех пор не сидела на месте, ты исчезала быстрее, чем я тебя находил, и другие оборотни перебивали твой след. И я чуть не опоздал…

Князь Рысей опустил лицо в ладони, словно прятался от страшного зрелища, но скоро снова поднял глаза на Смеяну, взял ее за руку. Смеяна молчала, греясь в неведомых ей раньше лучах счастья. Князь Рысей был совсем не похож на нее лицом, но у них были одинаковые глаза, и Смеяне казалось, что в его лице она видит свое отражение. Только сейчас она по-настоящему поняла, что это такое: иметь род, иметь настоящего, кровного отца. И мать – пусть не наяву, пусть в воспоминаниях и рассказах, но свою настоящую мать. Ведь от нее, как оказалось, Смеяне достались веснушки, вздернутый нос и веселый нрав. Нрав, пленивший когда-то даже Князя Рысей, оборотня, рожденного зверем.

– Но я не могла иначе! – воскликнула Смеяна, торопясь рассказать обо всем тому единственному, кто по-настоящему мог ее понять. – Я должна была узнать, кто я, откуда я взялась! Я хотела найти свою судьбу, и я искала! Я думала, что Чаша Судеб поможет мне…

– Нет! – Князь Рысей покачал головой, крепче сжимая ее руку, и неумело улыбнулся. Его губы как будто не умели улыбаться, но в глазах светились любовь и понимание, и Смеяна грелась в этих золотисто-янтарных лучах, как ящерка греется под жаркими лучами летнего солнца. – Макошь не знает твоей судьбы. Ей подвластны только люди, а ты – из Велесовых стад. И теперь ты знаешь.

Смеяна фыркнула, как прежде, по привычке зажала рот кулаком свободной руки.

– Узнала! Выходит, я княжна! Княжна Леса, княжна рысьего племени!

Князь Рысей снова улыбнулся одними глазами. А Смеяна вздохнула, стараясь собраться с мыслями. Думая о чаше и своей судьбе, она была готова ко многому, но не к такому!