Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 34)
– А сколько было в прошлый раз? – ехидно спросила Звенила, отойдя от створки и пропуская воеводу во двор. – Иди же, медведь, теперь тут не глиногорская дружина, а всего-навсего два десятка смердов. С ними-то ты справишься?
– Ты не нашла его? – шепнул кто-то из отроков. – Зачем нам это огнище? Где Баян?
– Он у них, но они его прячут! Ищите! Хозяева знают, где он!
– Давайте огня, – велел Озвень.
Одна за другой во двор огнища скользили темные фигуры. Здесь были все те же «лешие», кто неполный месяц назад сражался на Истире со Светловоем и Проченом. Бурые и зеленые рубахи делали их почти невидными в темноте, мягкие черевьи ступали бесшумно, черненое оружие не блестело.
– Перун с нами! – шепнул Озвень. – Давай! Если кто его найдет – сразу труби, и уходим!
Разбившись на пять пятерок, отроки подобрались к пяти избам огнища и по крику совы разом кинулись внутрь. Не давая спящим хозяевам опомниться, они ловко и быстро вязали всех подряд, стариков, детей и женщин; мужчин и парней умелыми ударами по голове загоняли в беспамятство, чтобы меньше возиться с ними. Огнище быстро наполнилось недоуменными и испуганными криками, женскими воплями, плачем детей, причитаниями. Ослепленные светом факелов, ничего не понимающие Ольховики от ужаса не имели сил сопротивляться, даже не понимая, люди напали на них или черные навьи. А «лешие», не обращая внимания на крики, быстро делали свое дело. В считаные мгновения все огнище было в их руках.
– Этот у них старший! – Звенила указала Озвеню на Варовита. – Его не бейте!
Два отрока связали Варовиту руки и поставили перед Озвенем. Старейшина судорожно потряхивал головой, изо рта его вырывалось невнятное хриплое бормотание, в выпученных глазах бился ужас.
– А ну говори, пень старый, – куда парня девали? – рявкнул Озвень, надвигаясь на старика всей своей грузной тенью. – А ну!
– Что? За что на нас? – только и мог бессвязно бормотать Варовит, ничего не понимая. – Макошь Матушка!
Все это было как страшнейший сон, когда снится то самое, чего больше всего боишься: толпа чужих на огнище, связанные сыновья, огонь факелов, грозные окрики чужаков и причитания женщин.
– Тебя спрашивают, где дрёмич, который жил у вас в холопах! – пояснила ему Звенила. – Вы звали его Грачом. Где он?
– Ах вот ты какая, лебедь белая… – забормотал Варовит, начиная соображать. – А мы тебя в дом-то пустили, ах, дураки…
Озвень схватил его за бороду и вздернул голову старика.
– Ты говори, пока добром спрашивают, гриб трухлявый! – проревел воевода в лицо Варовиту. – Где он? Давно красного петуха не видал? Так сейчас увидишь! Где?
– Не знаю, – едва сумел выговорить Варовит, хрипя и задыхаясь. – Не знаю! Давно…
Озвень коротко и сильно ударил его под дых, и старик захрипел, закашлял, согнулся бы, но воевода не выпускал его бороды. Тело Варовита задергалось, голова затряслась.
– Худо тебе будет! И всем щенкам твоим! Говори!
Варовит только мотал головой и натужно кашлял, чуть не выворачиваясь наизнанку.
– Да не знаем мы, где он, проклятый! – отчаянно вопила бабка Гладина. У нее тоже были связаны руки, но ее никто не держал; вскочив с лавки, она бросилась в ноги Озвеню, продолжая вопить: – Не знаем, Макошь и Обета видят, не знаем! Не погуби, батюшка! Дней с десять как в лес ушел и пропал!
– Они на него науз надели – он не мог уйти! – вскрикнула Звенила. – Они знают! Знают!
Чародейку колотила крупная дрожь; страх, ярость и ненависть, залившие огнище, как буйные потоки ледяного ветра, продували ее насквозь. Они неслись на нее со всех сторон, от каждого человека, и она не могла справиться с собой. Внутри и снаружи ее дергали отчаянные судороги, горло сжималось, дыхание теснилось. Ее вещий дар возник именно из этой нечеловеческой чувствительности ко всем переменам мира, но как тяжело быть вечно открытым глазом, вечно настороженным ухом, жить все равно что без кожи, открытой всем ветрам. О богини-матери и богини-девы, Макошь добрая и Вела мудрая, живу я, без ветра шатаючись, от солнышка мне нет обогрева, от ветра мне нет обороны, от дождя нет мне укрытия…
Сжимая пальцы, с искаженным, как от плача, лицом, Звенила кидалась то в одну сторону, то в другую, тормошила Озвеня и отроков. Не меньше самих Ольховиков она хотела все кончить поскорее; даже будь Баян ее родным сыном, она не могла бы более страстно желать наконец найти его и уйти отсюда! Вернуться домой, к Держимиру, возле которого ей только и было хорошо.
– У них есть девка, которая знает! – зажатым голосом, с трудом подавляя судороги в горле, закричала Звенила. – Она не здесь! Пойдем! Она рыжая, ее легко найти! Она водилась с ним! Она знает! Знает!
– Где? – Озвень повернулся к ней.
Как птица по вихрю, Звенила кинулась на двор, воевода с двумя отроками затопал следом. Остальные тем временем переворачивали огнище: обшаривали каждую избу, светили факелами в подполье, поднимались на повалуши, сдергивали детей с полатей и шарили там. Ни один хлев, ни один погреб не остался закрытым. Повсюду скрипели двери, стучали крышки лазов.
Звенила влетела в избу Добрени, и ей сразу бросилось в глаза перекошенное лицо одного из отроков: правой ладонью он зажимал запястье левой, и меж пальцами его обильно капала кровь.
– Морок дери! – неразборчиво бранился он. – Лешачиха!
– Где твоя девка? – гаркнул Озвень.
Быстрым взглядом обшарив избу, полную пламенных отблесков и перепуганных лиц, Звенила мигом нашла Смеяну. Ее руки были завернуты назад, она вжалась спиной в угол, чуть наклонясь вперед, словно готовясь броситься. Лицо девушки было искажено звериной злобой, глаза горели желтым огнем, зубы блестели в хищном оскале. Двое отроков пятились от нее с ошарашенными лицами. Она напоминала разъяренную, загнанную в угол рысь, готовую биться когтями и зубами.
– Вон она! – Звенила указала на Смеяну и сама сильно вздрогнула.
Острый ужас пронзил ее при взгляде на лицо девушки. Звенила страшно боялась леса и оборотней, а от рыжей волнами исходило ощущение звериной силы.
– Э, э! – Один из отроков предостерегающе замахал рукой. – Берегись! Она кусается!
– Сильна девка! – охнул другой и оглянулся на товарища, сжимавшего окровавленную руку.
Озвень шагнул было к Смеяне, но желтый огонь ее глаз оттолкнул его назад. Остановившись в двух шагах перед ней, Озвень гневно пыхтел, злясь на нее и на себя, но не решаясь подойти ближе.
– Где он? – грозно спросил он у Смеяны. – Ты, девка, давай говори!
– Тебе кого? – яростно дыша, выкрикнула Смеяна. – Лешего? Морока? У лебеди твоей лупоглазой спроси!
Звенила ахнула, сжала руки от бессильной ненависти.
– Холоп ваш где? Дрёмич, черный, смуглый такой? Вы его Грачом кликали! – почти спокойно разъяснил ей один из отроков. Его звали Дозором, и это был один из самых надежных людей из всей дружины «леших». – Ты, девица, не кусайся, а добром скажи, куда вы его запрятали, мы и уйдем себе. И никого не тронем, пусть Обета слышит!
– Грача вам? А вы-то кто такие?
– Мы-то – мы князя Держимира люди, – так же спокойно ответил Дозор. Это не составляло тайны, потому что в Славене живут не дураки, и князь Велемог, узнай он о ночном нападении на Ольховиков, первым делом подумает на Держимира дрёмического. – Ведь холоп ваш – нашего князя брат. Князь его ищет. Отдайте нам его. Если он цел – мы вас и наградим, что вы его уберегли, Велемогу не выдали.
– А если он у вас не цел… – грозно начал Озвень, но Дозор досадливо махнул на него рукой, пока все не испортил.
А Смеяна вдруг фыркнула, тряхнула разлохмаченными косами и засмеялась. Родичи, отроки, даже чародейка смотрели на нее с изумлением, а она все смеялась, мотая головой. Плечи ее дернулись, взметнулись свободные руки. Кто-то из отроков досадливо охнул: плохо завязал. А завяжешь тут хорошо, если она кусается злее собаки!
– Нету у нас его! – сквозь смех выговорила Смеяна.
– И где он, ты не знаешь? – злобно спросила Звенила.
– Отчего же? – Уняв смех, Смеяна задорно вскинула голову. – Знаю! И вам расскажу! Ушел он! Я его отпустила! – с ликующим торжеством воскликнула она. – Сегодня четвертая ночь, как он за Истир ушел! Он уже дома, в Прямичеве, пока вы тут добрых людей пугаете!
– Она не могла его отпустить! – почти взвизгнула Звенила. – На нем был науз!
– На нем нет науза! Вот он!
Смеяна выхватила из-под изголовья на лавке берестяной ремешок с узелками и потрясла им в воздухе перед лицом Озвеня.
– Вот он, науз! Я сняла его! И он ушел!
Прямичевцы молча смотрели на нее, не зная, верить или нет. Сначала они испугались Смеяны, а теперь в ее лице вместо злобы была такая чистая радость, что они не знали, что о ней подумать.
– Да как же ты, девушка, могла науз снять? Или ты чародейка? – с ласковым недоверием, словно ребенка, спросил Дозор, нетерпеливо постукивая о деревянный пол концом меча.
Хуже нет, чем иметь дело с блаженными, и даже его самообладания едва хватало.
– Как – это мое дело! – так же ласково ответила ему Смеяна. – А у него шрам вот здесь, на боку. – Она нарисовала рукой на своей рубахе, и все прямичевцы как один зачарованно следили за ней. – Он говорил, что отметину ему оставил Прочен глиногорский. А Прочена он звал упырем пустоглазым. И отпустила я его, потому что брату без него плохо. Вот так вот! Домой ступайте – он вас там ждет!