Елизавета Дворецкая – Ольга, княгиня воинской удачи (страница 85)

Об Ингваре Мистина думал куда больше, чем говорил. Казалось, дома за это время неизбежно произошли какие-то большие изменения… Чуть ли не два поколения сменилось. Жив ли Ингвар? Не пытались ли его обидеть болгары, благополучно ли его малая дружина миновала пороги? Не воспалились ли раны? Не случилось ли в Киеве какой беды за время отсутствия князя и войска?

А порой по ночам, отправив к прочей челяди очередную греческую девку и пытаясь заснуть на золоченой лежанке кого-то из бывших хозяев города, Мистина невольно задавался вопросом: да существует ли еще та Русская земля, ради силы и славы которой они отправились в этот поход? Отсюда поверить в нее было почти так же трудно, как верить в эти вот дворцы и храмы из слоев белого камня и красного кирпича, сидя с удочкой где-нибудь под ивами на речке Ржанке.

И, будто драгоценную связь с родиной, Мистина почти постоянно носил с собой одну вещь, которая на Руси никогда не бывала. Ему нравилось, когда никто не наблюдал за ним, рассматривать серьги из горного монастыря. В добыче Гераклеи было немало дорогих вещей, но не нашлось ничего, что понравилось бы ему больше. При взгляде на них в памяти вставало лицо Эльги: красота вызывала в памяти красоту, восхищение одним оживляло восхищение другим. Эльга даже никогда не видела этих серег – этих золотых лучиков, этих белоснежных жемчужин, – но у Мистины было чувство, словно она сама дала их ему на память о себе. Она сама сияла в его памяти, как золото и жемчуг.

Увидев их впервые, он понял, что скучает по Эльге. Но нечасто давал волю этим мыслям. От них у него размягчалась душа, в мыслях начинали рисоваться разные соблазнительные видения, он принимался мечтать о будущем, а это не годится. На войне следует жить сегодняшним днем – много думая о завтрашнем, можно его не дождаться.

– И вот еще что! – Тородд знаком дал понять, что хочет говорить, и все обернулись к нему. – Мы взяли добычу, и это хорошо. Но нам ведь еще договор нужен. А с кем говорить? С козами этими? Я думал, мы тут погуляем, кейсар послов пришлет. Может, выкуп даст, чтобы больше царство его не разоряли.

– Стало быть, недогуляли еще! – усмехнулся своим страшным щербатым ртом Жбан.

– Выходит, недогуляли! – согласился Мистина. – Ты, Тородд, прав, но сами мы послов к царю посылать не станем.

– Что же, пойдем вдоль моря, пока все кругом не обойдем? – спросил Родослав.

– Недурно задумано! – засмеялись бояре.

– Это мы в тот Самкрай упремся, да?

– А за ним в Таврию попадем?

– Ну, Таврия – это ж почти дома уже!

– Такой путь не одолеть в одно лето – точно зимовать оставаться.

– Или здесь, или в Амастриде. Она, говорят, городок побольше, попросторнее.

Так в этот раз ничего и не решили. Мистина не настаивал: он обрисовал людям положение дел, пусть подумают еще несколько дней, пока время терпит.

Но оказалось, что теперь уже не все зависит от них. Однажды дозорный разъезд привел с южной дороги троих греческих всадников со значком на копье и с кентархом-посланцем. Сам доместик схол Востока, старший греческий полководец в Анатолии, Иоанн Куркуас, предлагал засевшим в Гераклее русам переговоры.

Ехать на встречу вызвался Острогляд. Мистина охотно отправился бы и сам: до смерти любопытно было взглянуть на старшего воеводу греческого царя, его соперника в этой войне. Но Свенельдич понимал, бранясь в душе, что сейчас не может ставить под удар ни себя, ни Тородда. Да и много чести пока: не сам же патрикий Иоанн предлагал повидаться. Острогляд же, умный человек, высокого рода и в придачу женатый на внучке Вещего, был достойным собеседником для любого стратига.

От греческого воеводы приехал доместик фемы Пафлагония – протоспафарий Ермил.

С малыми дружинами, в десять человек каждый, они съехались в условленном месте за стенами города – в небольшой долине среди пологих гор. Глядя на них издалека, трудно было догадаться, что это враги, различные во всем: в языке и вере, обычаях и привычках. Оба боярина – русский и греческий – на всякий случай снарядились в клибанионы и шлемы, у обоих из-под доспеха виднелся хороший шелковый камизион, а поверх доспеха – мантион с золотой застежкой на плече. Никто не хотел ударить в грязь лицом, и людей себе в сопровождение Ермил выбрал, как полагается, наиболее приглядных видом и с наилучшим оружием. Но при виде Острогляда протоспафарий не скрыл своего удивления. Видимо, ожидал, что скифский архонт явится полуголый, с дубиной в руках и шкурой на плечах. Но тот и сам – мужчина в расцвете сил, с открытым ясным лицом и ухоженной русой бородой, – украсил бы собой хоть царский обед в Хризотриклине, и десяток его телохранителей был как на подбор – все крепкие, рослые, с золотистыми бородами, в панцирях и шлемах.

– Вам известно, что это за место? – спросил Ермил, когда послы съехались и обменялись приветствиями.

– У нас этот город зовется Ираклия, – при помощи Вермунда ответил Острогляд.

– Нет, вот это, – Ермил показал плетью на скалу неподалеку. – Видишь пещеру?

Острогляд пригляделся: в скале и правда виднелось нечто вроде выемки под природным каменным крыльцом. Почти заросшая кустами и ползучими растениями, она была едва видна.

– Ты видишь только внешнюю пещеру, а под ней, в скале под уровнем земли, есть еще другая, и она гораздо больше. Она называется Пасть Ада, и в языческие времена здешние жители верили, что там вход в царство мертвых.

– А в Болгарском царстве нам рассказывали, что в Навь вход на Белом острове в море, – улыбнулся Острогляд, припомнив Бояна и его песни.

– Я вижу, вы упорно отыскиваете вход в преисподнюю, – усмехнулся Ермил. – И если вы успешно миновали один, то уж другой-то наверняка вас поглотит. Я это рассказываю, чтобы указать вам путь, которым вы уже скоро все пойдете. Злодеяния ваши превысили меру терпения Господа, а также василевса Романа и доместика схол Востока, патрикия Иоанна. Его войско из Армениака и Халдии идет сюда и вскоре уже будет здесь. Вам предлагается выбор: или вы оставляете все захваченное у ромеев, освобождаете всех пленных и даете клятву никогда больше не тревожить наши земли – тогда мы позволим вам уйти живыми. Или не позднее чем через два-три дня вы все будете уничтожены.

Это было не совсем то, что Острогляд ожидал услышать. Но ему удалось не перемениться в лице и вполне спокойно ответить:

– Значит, разговаривать о мире сейчас вы не желаете?

– Какой мир может быть между воинами Христовыми и варварами, разоряющими нашу священную землю?

– Это решение патрикия Куропаса или самого Романа?

– Роман август поручил патрикию Иоанну изгнать скифов из державы ромеев. И это будет сделано.

– Ты так уверен? – Острогляд осмотрелся, но не увидел никаких признаков большого войска.

– У патрикия Иоанна хватит сил, чтобы сбросить вас в море. Закончилось то время, пока вам потворствовал дьявол и вы убивали беззащитных поселян. Теперь вам противостоят лучшие полководцы Романии: Иоанн Куркуас, Варда Фока и стратилат Феодор. И вас постигнет та же ужасная судьба, что и всех врагов хранимой Богом державы ромеев.

– Я передам твои слова воеводе Мистине Свенельдичу и боярам, – ответил Острогляд, понимая, что более точных сведений тут ему не сообщат.

– Пришлите ваш ответ завтра в полдень на это же место.

С этим послы разъехались. Бояре ждали Острогляда во дворце, где обитал Мистина со своей дружиной, и все сразу смогли выслушать привезенные вести.

Поначалу все молчали, глядя на Мистину и ожидая от него слова. А он перебирал в памяти услышанное, пытаясь понять, где же подвох.

– И грек не сказал, каким образом они собираются нас уничтожить? – уточнил он наконец.

– Нет. Божьим гневом все пугал.

– Но предупредил, что у нас есть еще два-три дня? Смотрите, братия, – Мистина окинул бояр взглядом. – Нам предлагают сдать добычу и проваливать, но не говорят, а как могут нам помешать уйти со всей добычей вместе. Мы можем хоть завтра сесть на свои лодьи и отплыть. У нас есть на это два-три дня. И непонятно, как Куропас думает нам помешать. Сдается мне, у него вовсе не такие уж большие силы. По сути дела, он нам предлагает разойтись без битвы. Если он сказал правду, что Роман приказал выгнать нас из Пафлагонии, – он сделал все, чтобы без сражения нас избыть.

Бояре переглянулись, каждый пытался понять по лицам: одинок он в своем желании или нет?

– Так, может… и разойдемся? – первым предложил Родослав. – Большая, что ли, охота драться?

Мистина тоже всматривался в лица, думая о своем; глаза его превратились в две стальные заслонки, скрывая мысли.

– Этот же Куропас – главный царев воевода, правда? – подхватил Вышегор. – И войско все при нем? Говорили, нам все так легко дается, потому что войско все на восток ушло, с сарацинами воевать – а теперь мы на это самое войско и вышли?

Мистина значительно кивнул.

– У меня в дружине шестьдесят пять голов осталось из ста десяти, и из тех – двадцать два нынче хворают, – мрачно сказал Добрин. – Одни в лихоманке этой – день в жару трясется, день здоров. Другие брюхом маются. От брюха уже трое умерло. А все, я думаю, вода здешняя. Хоть и в крине мараморяной, а дурная вода.

– А вот Остряга сказал, тут тоже двери в Навь близко? – вспомнил Земислав. – Может, оттуда нави лезут, вот и косят людей?

– Да я видел ту пещеру, – припомнил Творилют. – Не лез оттуда никто.